Борис Колымагин
Церковная дисциплина схожа с армейской. Фото с сайта www.patriarchia.ru
Недавно на Тверской улице меня окликнул знакомый и поинтересовался, почему я весь в сером – кепка, плащ. Посмотрел на себя критическим взглядом. Ну да, хмарь, ветер. Но ведь дело не только в погоде. Многие одеты примерно так же – ни тебе цветных шарфиков и широких зонтиков, ни петушиных причесок и светлых шляпок. И ответ пришел сам собой: да это цвет времени!
В Советском Союзе, несмотря на общую убогость, красный цвет, особенно ближе к 7 ноября, доминировал. Напоминал о крови, о ярости, о борьбе. В ельцинскую эпоху он сменился красками маскарада. А теперь… Нет, это не «скука, серость и гранит». Медный всадник не скачет по стогнам петровского Санкт-Петербурга. Какой тут гранит. Серость переходит в дождь и широкие лужи на асфальте.
Конечно, появление серости, хаки можно объяснить многочисленными вооруженными конфликтами на планете. Известно, что подобный цвет используется в военной форме одежды в целях камуфляжа. Отсюда и мода. Но есть во всем этом и определенный символизм.
Современная Россия в ситуации цивилизационного кризиса ищет свою онтологию, пытается порой соединить трудно сочетаемые вещи. Например, левый дискурс и православный консерватизм. И получается что-то неожиданное: гибрид, в котором нет места характерным цветам. Ни красному, опорочившему себя десятилетиями террора. Ни черному – цвету Великого поста и монашеского подвига.
В поисках ответа на вопрос «Кто мы?» среднестатистический россиянин нередко задействует религиозный фактор. И многие блогеры, учитывая это обстоятельство, тоже обращаются к нему: поздравляют слушателей с церковными праздниками, а то и прямо заявляют, что они – православные коммунисты. В этом они шагнули чуть дальше президента Белоруссии Александра Лукашенко, назвавшего себя «православным атеистом», ведь их задача – нащупать новую онтологию, а не разобраться с собственной идентичностью.
Из блогеров, активно топчущихся на религиозном поле, выделяется американист Павел Щелин. Его прогнозы относительно американской политики и исхода разного рода противостояний бывают достаточно точны. При этом он опирается на труды Данилевского и Тойнби о цивилизационных разрывах. Согласно Щелину, преодолеть разрыв и установить подлинный мир возможно только на путях любви. Но когда возникает тема: «Кто же может установить диктатуру любви?», то оказывается, что ресурсов немного.
Можно говорить о роли РПЦ в установлении мира. Но проблема даже не в том, сколько у нее дивизий (о количестве дивизий у Ватикана, как известно, поинтересовался Сталин во время оно), а в том, сколько христиан внутри церковной ограды. Чтобы новый цивилизационный проект воплотить в жизнь, нужна опора. Какова она у РПЦ сегодня? По одним оценкам, практикующих верующих в стране около 5%, по другим, более оптимистичным – 12%. При этом верующие, как правило, сосредоточились на обряде и редко выходят в широкое поле. Они публично не протестуют, когда библейские названия населенных пунктов, перешедшие под контроль России, становятся снова советскими. Так что в словосочетании «православный коммунист» ударение делается, как показывает практика, на втором слове.
В том, что сегодня православие занимает «слабую» позицию, отчасти виновата догматическая неопределенность. Речь идет прежде всего о православной экклезиологии. Известно, что со времен римского императора Константина Великого (272–337) начался процесс, приведший к замене евхаристической экклезиологии (в рамках которой у общин были значительные права) на универсальную.
Государство подмяло под себя церковную структуру. Чиновники в рясах постепенно начинают соотноситься со светскими чиновниками, а внутри Церкви появляется армейская дисциплина.
Иначе говоря, универсальная экклезиология способствовала тому, что религиозные ячейки стали восприниматься в контексте армейской субординации. С армейскими представлениями связана и клятва во всем подчиняться епископу, которую дают священники во время рукоположения. В рамках евхаристической экклезиологии требования, например, читать «молитву о Святой Руси» звучат как минимум странно, ведь только община решает: менять порядок богослужения или нет. Если епископ служит в этой общине, то да, он вправе настаивать на своем. А если он залетный гость, то извините.
Евхаристическая экклезиология продвигалась в русском зарубежье. До революции ее посылы воплощались в жизнь во многих общинах Русского Севера. Сегодня, в эпоху жесткого единоначалия, она вроде бы неактуальна.
Но церковь живет не сиюминутными интересами, а зовом вечности. И проблемы догматической ясности снова встают перед «царственным священством», «народом избранным». Будут ли они решены, зафиксированы в строгих формулах соборных решений – вопрос. Но без его решения говорить о новом православном проекте, базирующемся на традиционных ценностях, представляется преждевременным.
