Командир отделения – твой хозяин

Дедовщина, нарушение уставных отношений, казарменное воровство... Часто можно услышать: «Да разве в советское время, в войну было такое?» Спросите стариков-ветеранов, они вам расскажут. Вот мой личный опыт.

В армии еще в годы войны среди солдат бытовала шутка: «Главный командир для солдата не генерал и не полковник, а┘ сержант». Очень точно было сказано. Потому что отделенный – твой хозяин.

В первый же день приезда в армию (я попал в Симферопольское пулеметно-минометное училище, эвакуированное в г. Балаково) нас, «салажат», известное дело, сперва отвели в баню. Выходим одеваться, обуваться. Я – хвать, туда-сюда, нет моих валенок! Все уже оделись, уже команда на выход, а я чуть не плачу, все по предбаннику ищу, ползаю┘ Тю-тю мои новые валенки!

Вора я увидел уже в последний день, когда нас отправляли на фронт. Вернулся за чем-то с пристани в казарму и вижу: старшина Старков бросает во двор из окна со второго этажа ботинки, шинели, кальсоны, наволочки┘ А внизу все это казенное добро принимает помкомвзвода старший сержант Ловырев.

Все это, конечно, шло на базар.

Нет, не тогда, а много позже, только спустя годы меня осенило: так вот кто мои валенки тогда оприходовал! Не рекрут же, ошалелый от окриков сержантов, а свой, здешний.

Да, в армии воровали. Впрочем, не то слово. «Находили» – так это называлось.

На полевых учениях у твоей трехлинейки вывинтился и потерялся шомпол. Ты сообщаешь об этом отделенному.

– Найди, – чеканит он, – не найдешь – трибунал.

И ты начинаешь «искать». Как? Известное дело – воруешь ночью в пирамиде шомпол соседней винтовки. А тот, которого ты обокрал, проделывает то же самое со своим соседом. Так и ходит шомпол по кругу. Мелочь, а ведь солдатик получил первый урок воровства. Пока еще мелкого.

Наш отделенный, сержант Воропаев, не стыдясь, забирал у нас деньги, пирог, присланный из дома, письма.

Выпал как-то мне наряд – продуктовый склад бригады охранять. На исходе первого часа дежурства слышу: скрипят по снегу шаги. Является караульный наряд во главе с сержантом.

– Давайте, ребята, – командует Воропаев.

И ребята начинают: консервы, пачки табака, белые сухари набиваются в мешок. И еще, и еще всякой снеди, которую я охраняю. А я что? Молчу. Значит, так надо. Свои берут! Нагрузились они, как говорится, под самую завязку и ушли. А я опять остался один топать на морозе.

Летом 1944-го мы стояли под Калинином, где в лесу построили целый городок из землянок. Однажды сержант Воропаев подозвал меня и небрежным тоном спросил:

– Послушай, а где твоя шинель?

Я ответил, что она в землянке. Он приказал принести. Моей шинели не оказалось. Исчезла! Куда она могла подеваться? Ведь с мая я ее не надевал!

Сержант хмуро посмотрел на меня:

– Это ЧП. Под трибунал пойдешь. Так и знай.

Я молчал. Я даже не мог найти слова, такое мной овладело отчаяние.

– Ладно, – сказал Воропаев, – найдешь.

Прошло несколько дней. Как-то вечером Воропаев подозвал меня:

– Во втором батальоне все ушли на учебные прыжки с аэростата. – Он кивнул в сторону наших соседей. – Ступай, я подожду.

Он не сказал «укради», он только кивнул, но я понял все. Мне просто ничего другого не оставалось. Я пошел. На первое в своей жизни крупное воровство.

Тихо обойдя ограду, за которой горбились крыши землянок второго батальона, я перевел дух. Стояла мертвая тишина. Я подкрался к землянкам. Перед ними на чистенькой дорожке-линейке никого. В дальнем конце на пеньке спиной ко мне сидел дневальный с автоматом на коленях.

Я шмыгнул в ближнюю землянку, осторожно прикрыл за собой дверь и зажег спичку. Дрожа от страха, я порылся в шинелях, которые здесь висели на вешалке, вырвал из них одну, надел на себя и тихонько вышел наружу. Но дверь скрипнула! Часовой встал и повернулся ко мне.

– Минометная здесь? – пересохшими деревянными губами спросил я.

– Там, – махнул он автоматом и снова уселся на свой пенек.

Сделав огромный крюк, я прибежал к нашим землянкам и несколько секунд стоял перед Воропаевым, не в силах говорить┘

Через несколько минут на украденной шинели были срезаны пуговицы и заменены другими, оторван хлястик, под воротником Воропаев, послюнявив химический карандаш, старательно вывел мою фамилию.

Наутро в нашу роту явился старшина второго батальона и с ним обокраденный мной солдат. Роту выстроили в шинелях, и гости тщательно осмотрели каждую, но пропажу не опознали. Они ушли ни с чем, а Воропаев мне подмигнул: «Порядок!»

После войны я случайно встретил на саратовском стадионе Ваську Павлова, своего однополчанина. Пошли расспросы, воспоминания.

– А ты знаешь, куда девалась тогда в Калинине твоя шинель? – спросил он, почему то ухмыляясь.

Я пожал плечами.

– Их твой Воропаев отнес на калининский базар и пропил с поваром Гуловым. Помнишь такого? Рябой, из Сибири, из города Канска.

Я молчал. Потом пришел в ярость, разразился бранью. Мои кулаки сжались. Ничего, кроме растерянности и наивного, детского удивления. Поистине я оставался запуганным мальчиком даже после фронта и ранения.

Один мой знакомый, тоже ветеран войны, услышав этот рассказ, рассмеялся:

– Подумаешь, событие! У меня, в Пензенском военном училище связи, когда украли шинель и сержант приказал найти, я украл у соседей. Обычное дело.

А вы разве забыли, как еще совсем недавно, 15–20 лет назад, воровали все и всё – на заводах, фабриках, в колхозах? И название этому придумали. Воров стыдливо называли «несунами». В обществе эти «родимые пятна социализма» выводятся с большим трудом. Также нелегко будет избавиться от них и в армии.

Напомню только: стоило нам оказаться в прифронтовой полосе, как все до единого наши сержанты стали как шелковые. Их было не узнать. Почему? Да потому, что когда у солдата в автоматном рожке уже боевые патроны, дать ему в ухо или потребовать последний рубль уже не хочется. Боязно. Как бы завтра в бою не получить пулю в спину.

Я остаюсь при твердом убеждении: наши сержанты – главное зло, разъедающее живое тело армии. Если их не «перешерстить», добра не жди.

Когда то на лекциях в Институте кинематографии крупнейший наш драматург Евгений Габрилович говорил: «Киносценарий должен походить не на пухлую неповоротливую бабу, а на стройного мускулистого юношу».

Не то ли самое можно сказать и о нашей армии, которой давно следует сбросить лишний вес, чтобы обрести стройность и упругость? Из неуклюжего любителя кулачного боя превратиться в ловкого дзюдоиста?