"Нещастный" Вяземский

В.В. Бондаренко. Князь Вяземский: Жизнеописание. - Минск: Экономпресс, 2000, 201 с.

Записная книжка П.А. Вяземского / Изд. подг. д-р ист. наук С.Н. Искюль. - СПб.: Политехника, серия "Жемчужины острословия", 1999, 300 с.

К 50-летию смерти поэта, в 1928 г., Владислав Ходасевич поместил в парижской газете "Возрождение" статью "Щастливый Вяземский", где утверждал: "Биография Вяземского - одна из немногих, слишком немногих, счастливых биографий в русской литературе". Долгая (86 лет) жизнь с уникальным богатством дарованного (и отнятого) судьбой была постоянной темой авторефлексии самого Вяземского ("Я пережил и многое и многих..."). Он называл себя "термометром" общества, фиксирующим все изменения социокультурного климата. Острый ум сочетался у него с ни на кого не похожей и почти никому не доступной выразительностью речи - их соединение дало блестящие своей парадоксальностью и осязательностью характеристики "общежительной", нравственной и политической физиономии эпохи. Сам Вяземский был ее яркой фигурой, в чем-то типичной, а во многом и алогичной, "диковинным гиппопотамом", своеобычным в повадках, мыслях, поступках. От его биографа требуется двойное умение: квалифицировать и описать эту своеобычность, а с другой стороны - показать живой ландшафт существования героя, отметить температурные перепады, на которые реагировал этот чуткий "термометр", помещенный в самый эпицентр метеорологической кухни. ("Дайте мне средства быть вашим биографом, - писал Вяземскому Сергей Шевырев. - Около вашей биографии скуется почти вся наша словесность...")

К сожалению, никакими нужными для дела умениями Бондаренко не располагает. Арсенал его средств чудовищно скуден. И жизнь героя, и его окружение, и культурную и политическую жизнь России он представляет крайне поверхностно и приблизительно, набор его сведений "энциклопедичен". В том смысле, что степень глубины и детализации соответствует информации краткого энциклопедического словаря. Странным образом заявляя свое первопроходчество, он не вполне освоил даже материал, разработанный предшественниками, а многие работы и публикации остались сочинителю вовсе неизвестными. Даже в круге основных источников автор ориентируется, как в дремучем лесу. Отсюда - цитаты и пересказы писем Вяземского, Карамзина, Жуковского по книгам - даже не Гиллельсона! - а Афанасьева и Перельмутера; отсюда - полдесятка случайных архивных ссылок, хотя все эти документы давно (в том числе и более ста лет назад) опубликованы.

О проникновении Бондаренко в тайны творчества Вяземского лучше и не говорить. И это досадно, потому что именно "оживить в сознании всех" Вяземского как мастера "промежуточной" (термин Лидии Гинзбург) литературы - вот задача своевременная и благодарная. Известно, что Гинзбург эстетически "открыла" записные книжки Вяземского (рядом с которыми следует поместить и другую его "автодокументальную" прозу и эпистолярий) в связи с выдвижением в 1920-е "промежуточной" литературы в ряд "старших жанров". Ее классический разбор организации и поэтики текстов Вяземского был в то же время актуальной аналитической критикой и даже непосредственно пособием "как писать" (больше всех из этого пособия взяла сама Гинзбург-прозаик). Литература 1990-х во многом вернулась к вкусам и жанрам 1920-х. Сегодня Вяземский - фигура актуальная и должна быть актуализирована, а для этого его проза должна читаться и издаваться.

И вот доктор исторических наук Искюль подготовил выпущенную миниатюрным изданием "Записную книжку П.А. Вяземского". Искюль отнесся к "промежуточной" прозе Вяземского, как к среднеобогащенной руде, из которой при известных усилиях можно намыть "жемчужины острословия". Эти "жемчужины" он выдирал с мясом; рвались соединительные ткани, обрывались нервы смысла, живой организм предстал растерзанными останками. Искюль унес в авоське 175 "жемчужин". ("Невежа - ум, петух - жемчуг уничтожает", - говорил Александр Сумароков.) Вовсе обидно, что составитель не отдает себе отчета в содеянном (и уж конечно, не предупреждает читателя). Для него сочинения Вяземского - лишь потенциальный цитатник, "богатейший кладезь житейской мудрости и общественного остромыслия". Непреходящая злободневность отобранных сентенций подчеркивается в комментариях. Например, пассаж "Одна моя надежда, одно мое утешение в уверении, что они увидят на том свете, как они в здешнем были глупы, бестолковы, вредны..." и т.д. Искюль сопровождает пространным поучением: "Как это верно и не так, как большей частью и всегда говорится по-русски! "Они" - этот неистребимый феномен истинно российского мышления! Всякий и в каждом отдельном случае вкладывает свой смысл в это местоименное обобщение, но всякому тотчас же становится понятным, о ком это так горячится собеседник и что это за не "я", не "он" и не "она", а именно "они"..." и т.д. И завершает: "В данном же случае речь идет едва ли не о присной памяти российском чиновничестве или о власть предержащих вообще". Если бы новейший публикатор учел контекст (по изданию без купюр), из которого он вырвал эту "жемчужину", он бы вполне укрепился в своей догадке: в записи Вяземский действительно ведет речь о "наших государственных людях" и "власти"; более того, в полном тексте адресация филиппики расширена и уточнена: "он и они увидят на том свете". Впрочем, потерявшийся "он" (е.и.в. Николай Павлович) едва ли не попортил бы тонкого размышления на тему "неистребимого феномена "они", а может быть, наоборот, обогатил бы его.

Самое большое фиаско для писателя - скомпрометировать предмет своего сочинения, вызвать у читателя стойкое к нему отвращение и пренебрежительное равнодушие. Бондаренко в этом преуспел. Поэтому читать надо не его "Жизнеописание", а сочинения самого Вяземского, и не в сервировке Искюля. Читать же сегодня прозу Вяземского стоит - удовольствие и польза гарантированы.