Ксения Воротынцева Экспозиция редких снимков 20–30-х годов, открывшаяся в Литературном музее, развития нашей фотографии почти не отражает. Раннее советское фото вовсю экспериментировало – выставка же консервативна, ее хоть как-то вычленяемая концепция – это хронологические рамки. И еще то, что составлена она из культовых лиц: Гумилев, Андрей Белый, Брики, Татьяна Яковлева, Мейерхольд. Обязательный персонаж Маяковский – всегда фактурно брутальный – и только на пожелтевшем домашнем фото Брика неожиданно улыбающийся.
На выставке, конечно, есть Родченко. Но двадцатые годы – это не только строгий красивый конструктивизм. Развивалось и портретное фото – во вполне оригинальной версии Моисея Наппельбаума. Он делал неплохие психологичные портреты, фон которых мазками, по-живописному, обрабатывал, царапая негативы – теперь эффекты доступны всем, кто освоил Photoshop. Но его самый лучших снимок, в котором экспериментов почти нет, – знаменитый медальный профиль Ахматовой. Это на редкость удачный кадр – и он заслужил свою попсовую популярность.
И все же среди выставленных фотографов – лишь один художник: Родченко, затесавшийся в углу скромной экспозицией. Его композиционно совершенные фото выделяются сразу. Другие снимки ценны как документы – кто будет серьезно говорить о фотографическом даре Пришвина? Его живые пейзажные снимки мало отличаются от, например, фотоочерков Пескова и могли бы стать иллюстрацией к книжкам Бианки. И другие выставочные фото – постаревшего худого Блока, манерного Кузьмина – важны не только эстетикой. Они – как часть массивных архивов – напоминают, что музеям не нужны концептуальные инсталляции и внешние эффекты. Музеи работают не для посетителей – они хранят архивы, чтобы культура жила.
