Ольга Шпилько Заглавие выставки - «Автопортреты с завязанными глазами» - не только вскрывает концептуалистскую иронию над классическим жанром автопортрета и над его современной трактовкой. Но и задается вопросом о том, что же такое есть отсутствие зрения. Вопросом, ответ на который Альберт ищет, разумеется, с завязанными глазами.
Однажды Юрий Альберт уже завязывал глаза – только не себе, а посетителям музея. Участникам его «Экскурсии с завязанными глазами», спотыкающимся и напрягающим слух, штатный экскурсовод Государственной Третьяковской галереи не показывал, а рассказывал шедевры русского искусства. Перформанс, который Альберт провел в 2002 году, отчаянно напоминает эпизод апреля 1942 года, описанный сотрудником Эрмитажа Павлом Губчевским. Прибывшие из Сибири в блокадный Ленинград курсанты, которые помогли перетащить обессилевшим работникам музейную мебель в безопасное место, слушали экскурсию благодарного Губчевского, водившего их по безлюдным залам музея, с поправкой на то, что картин они видеть не могли. Те были эвакуированы, и на стенах пустовали рамы, будоража воображение и подчеркивая наготу стен.
В сущности, отсутствие зрения и отсутствие картины – одно и то же. В обоих случаях непосредственное зрительное восприятие предмета замещается чьим-то рассказом. И дело даже не в том, что есть языки, взаимно непереводимые по определению (и вербальный и визуальный языки тому пример). А в том, что в таких условиях собственное представление о предмете невозможно: оно подменяется чужим видением, пусть и старательно приближенным к объективному.
В «Автопортретах с завязанными глазами» Юрий Альберт осуществил точно такую же подмену. Надев на глаза повязку, он «отменил» сам прообраз картины, то есть свое отражение. И то, что появилось у него на бумаге – сумбурная карандашная графика, в которой угадывается фигура у мольберта – это не буквальная попытка слепого художника нащупать контуры своего истинного «Я». Это комплекс общепринятых представлений об автопортрете вообще. Представлений, которые подразумевают вооруженного карандашом или кистью творца, методично переносящего свое изображение в зеркале на бумагу или холст.
Однако пробуя оперировать этими представлениями, тоскующий по «настоящему» искусству Альберт и рад был бы принять их, но не может. Он лишь пропускает их через свое концептуалистское сознание и на выходе получает курьезные и мало чем отличающиеся друг от друга рисунки. Такая апроприация открывает еще одну тему творчества Альберта – определение себя через других, чаще всего, методом от противного. Решение завязать глаза точно так же приводит концептуалиста не к внутреннему прозрению, а к судорожному перерабатыванию чужого опыта. Отыскать, тем не менее, истинного Юрия Альберта в этих работах нетрудно. Он – в умной и тонкой иронии к себе и к своему творчеству, к зрителю и к искусству вообще.
