Чайковский глазами Бориса Эйфмана

4, 5 и 6 октября в Москве пройдут гастроли Академического театра балета Бориса Эйфмана. В этом году на сцене Большого театра труппа хореографа покажет новую редакцию спектакля «Чайковский. PRO et CONTRA». Московская премьера балета состоится в рамках открытого фестиваля искусств «Черешневый лес».

Живой интерес Эйфмана к судьбам и творчеству великих художников не ограничился Чайковским. В наследии хореографа числятся «Мольер», с переплетением сцен из жизни писателя и его героя Дон Жуана, «Роден» — балет о взаимоотношениях скульптора и его ученицы Камиллы Клодель, «Мусагет» — приношение Джорджу Баланчину и «Красная Жизель» —история трагической судьбы балерины Ольги Спесивцевой.

Появление в этом списке имени Чайковского более чем закономерно — мир его музыки был и остается для Эйфмана неиссякаемым источником вдохновения. Знаменитая триада образов композитора «страдание-любовь-смерть» стала ведущей и для большинства спектаклей хореографа. Философско-трагические опусы Чайковского (их содержание балетмейстер определил как «исповедь, полную боли и гнева») легли в основу масштабных эйфмановских хореодрам — «Анна Каренина» и «Евгений Онегин», и двух его «биографических» балетов — «Мусагет» и «Красная Жизель».

В балете «Чайковский», изначально поставленном в 1993 году, Эйфман стремился постичь глубинные грани внутреннего мира композитора. Главной идеей спектакля стал поиск ответа на вопрос: как гений переживает собственную инаковость? Отражением острейших душевных страданий Чайковского в постановке явились его мучительные, нескончаемые диалоги с самим собой (что дало хореографу повод для создания виртуозных мужских дуэтов) и окружающими людьми: как реальными — женой Антониной Милюковой, меценаткой Надеждой фон Мекк, так и воображаемыми — принцем Зигфридом, феей Карабос, стаей белых и черных лебедей. В новой редакции балета (с уточняющим названием «PRO et CONTRA»), наряду с самим Чайковским, объектом исследования хореографа стало и творчество автора. По словам Эйфмана, в этом спектакле он пытался «понять, как личные драмы композитора “звучали” в его музыке».