Дуэт или дуэль?

Два друга-поэта Сергей Арутюнов и Максим Лаврентьев.
Фото Олега Будина

Шестилетие творческой дружбы Сергей Арутюнов и Максим Лаврентьев решили отметить не в более привычной для их поклонников мистической атмосфере уютного зальчика Булгаковского дома, а в соответствующем уже достаточно солидной годовщине пафосном Каминном зале Библиотеки искусств имени А.П.Боголюбова. Выбор для представления «Осенней коллекции» лирики оказался удачным хотя бы потому, что за минувшие годы число поклонников умножилось и уже Боголюбовка едва смогла вместить публику, пожелавшую лицезреть поэтический дуэт. Впрочем, как и шесть лет назад, дуэтом происходящее назвали бы далеко не все. Кто-то назвал бы и дуэлью. С одной стороны, жесткий, брутальный, живописно яростный Арутюнов, с другой – мягкий, интеллигентный, подчеркнуто спокойный Лаврентьев. Противостояние как будто выражалось и в прочитанных текстах: ватаге коротких, хлестких, авангардных по звучанию арутюновских стихотворений отвечали несколько объемных, классических по стилю лаврентьевских «маленьких поэм». Казалось, даже симпатии некоторых слушателей были целиком на стороне того или другого автора.

Но от внимания тех, кому внутренняя оптика позволяет разглядеть больше подробностей, не могла ускользнуть некая, обозначающаяся с разной степенью четкости, возникающая порою, может быть, только «здесь и сейчас» взаимодополняемость двух поэтов, если и не ставящая между ними знак экзистенциального равенства, то, уж во всяком случае, объясняющая принципиальную возможность столь внешне несхожего тандема.

Идущий за словами, влекомый рифмами в неведомое бунтарь Арутюнов по самой своей сути чрезвычайно ранимый, чутко реагирующий индивидуум. Его вздыбившаяся неполиткорректными эпитетами, фраппирующая посвящениями «полковнику Буданову», ощетинившаяся колкими метафорами поэзия – броня, прикрывающая нежную человеческую душу. Теперь все чаще эти броневые плиты расходятся, обнажая живую, дышащую высоту.

Напротив, Лаврентьев, заворачивающий все больше современной поколенческой желчи в белоснежную скатерть классических размеров, выступил скорее посланцем того мира, в который провалился колокол одной из его поэм. Вполне очевидной стала его эстетическая цель: выстроив гармоничный фасад в античном духе, поэт палит по нему картечью сниженной лексики, поливает огнем изощренного до воздушности цинизма.

И все же именно этим огнем, дыханием этой высоты был согрет Каминный зал с неработающим декоративным камином, под пристальным взглядом свидетелей из плоти и невидимых секундантов.