ГЛАВКНИГА ЧТЕНИЕ, ИЗМЕНИВШЕЕ ЖИЗНЬ

Выскажу банальную, в общем-то, мысль: на человека, тем более на человека книжного, в той или иной степени влияет все им прочитанное. Причем в разное время по-разному. На меня, например, не произвел большого впечатления булгаковский роман о Мастере и Маргарите, попытка прочесть который была предпринята в детстве. Помню, я «споткнулся» на имени Алоизий Могарыч: решил, что Могарыч это какое-то дикое отчество. Имя тоже показалось стремным, как и все эти фаготы, бегемоты и прочие… А Мастер? Да разве можно назвать писателя Мастером? Нет, мастер может чинить телевизор или обувь. При чем тут литература? В то время я увлекался Стивенсоном, обожал Верна, бредил островами, подводными путешествиями. Зато потом, в юности, Булгаков, конечно, был оценен мною по достоинству: я обожал прогуливаться по маршруту Ивана Бездомного, преследовавшего таинственного мага от Патриарших до Москвы-реки. Затем я услышал один из «случаев» Хармса – именно услышал в пересказе дворового приятеля. Это была знаменитая миниатюра о рыжем человеке, которого на самом деле нет, открывающая хармсовский цикл. Я смеялся так, что не мог устоять на ногах и лег прямо на асфальт у подъезда. Продолжал смеяться, читая переданную мне приятелем книжку. А когда дошел до повести «Старуха», смех мой постепенно угас. Вдруг стало понятно: вот оно, настоящее, подлинное искусство. Перечитал всего Хармса, Введенского и Олейникова, после чего меня окончательно потряс Хлебников, и на 20 следующих лет я сделался поэтом. Разумеется, в это время больше всего меня интересовали поэтические книжки. Но я внимательно читал и прозу – список был бы огромен. А некоторое время назад, незадолго до 40-летия, поэт во мне, нет, не умер, а как бы растворился. Я считаю, что писание стихов – дело все-таки людей молодых, и тот, кто продолжает рифмовать до старости, человек в чем-то ущербный, не развившийся, эдакий анфан терибль. Подчеркиваю, это мое субъективное мнение. И вот, когда «лета склонили к прозе», я вновь мысленно вернулся к давно прочитанному, и сейчас лично для меня чрезвычайную ценность представляет Гессе – нет, не «Игра в бисер», а гораздо более жизненный роман «Нарцисс и Гольдмунд».