Главкнига: чтение, изменившее жизнь

Я расскажу про свою любимую полку польской литературы. Бруно Шульц. Великий престидижитатор слова, сюрреалист и метафизик. Любимое мое издание «Трактат о манекенах» в переводе Цывьяна. Его я получила от Ирины Бенционовны Роднянской с комментарием: «Еврейско-польское барокко». Я шла из редакции с этой книжкой, как с золотым зерном, и иду до сих пор: польский выучила. Шульц – властелин фантомов, имитаций и миражей. Он расцвечивает и без того диковинные миры, будь то феерия красок текстильной лавки, причудливые рисунки – «гениальные каракули» Иосифа, главного героя рассказов, или популяция экзотических птиц, которых принялся разводить дома его отец. Это проза писателя не с сюжетным, но с фразовым мышлением: водопады смыслов, виртуозные риторические построения, игра стилистических фигур, фантастические образы и сплетения метафор. Ришард Капущинский. Польский репортаж – такой же бренд, как советская фантастика или грузинский кинематограф; Капущинский – главный его представитель. Маркес называл его лучшим журналистом XX века. Из Капущинского больше всего люблю «Лапидарий». Побуждает думать: прочтешь три слова, например «героизм – явление элитарное», – и можешь исписать три страницы собственными рассуждениями. Войчех Кучок. Хочу отметить книгу «Царица печали», куда входит отличный декадентский и антимещанский роман «Дерьмо». Это книга на тему родительской жестокости, взаимной ненависти поколений, история-антиутопия о силезской семье, рассказанная от лица мальчика, живется которому несладко: на обед ненавистный cуп журек из мучной закваски, ночное срывание одеяла с целью застать за «грязными поползновениями», воспитательное битье «за дело» и порки впрок, для укрепления духа «дохляка чертова». Лукаш Ярош. Для меня это один из самых интересных в современной Польше поэтов. Он пишет в парадигме фиксации момента: поэтизирует мимолетность бытия, рассыпающийся мир, если следовать лексике поэта (треск, хруст, сыпучесть и зыбкость), мир, который трещит по швам и осыпается пеплом. Вечное коловращение пепла. Если кто из него и восстает, «склеенный из скорлупы», то никак уж не Феникс, а «смердящая пьянь без совести». Ярош фиксирует это своей поэтической видеокамерой, монтируя кадры так, что они обретают эстетику ностальгического черно-белого фильма, полного не только растравы, но и светлой печали.