Главкнига: чтение, изменившее жизнь

Если говорить о моих любимых авторах, то из поэтов, как это ни странно, Редьярд Киплинг. Именно он заставил меня пойти по тому пути, который я выбрал, – по пути экспедиций, научных открытий. Хотя самый мой любимый поэт – это Пушкин, несмотря на большую разницу по времени и по восприятию, благодаря той «всемирной отзывчивости русской души», о которой говорил Достоевский в своем докладе. А из писателей – Лев Толстой, только не дай бог не «Воскресение», не «Крейцерова соната» со всеми этими комплексами вины, а «Война и мир», которую я перечитывал пять раз. Единственная книга, которую я перечитывал во время долгих плаваний. И конечно, Хемингуэй, с юности, как был, так и остался. Именно Хемингуэй с Киплингом подтолкнули меня к тому, чем я попытался стать.

Я глубоко уважаю Евтушенко, потому что многие из его стихов сыграли большую роль в воспитании гражданственности в России. Стихами Слуцкого я восхищался и восхищаюсь до сих пор: «Вот как роту в атаку подъемлют, и вот/ Как слагают стихи», восхищаюсь его жесткой поэтикой (вот почему я Киплинга люблю). Я Слуцкого считаю своим учителем, хотя он мог об этом и не подозревать. Считаю своим учителем и Самойлова, потому что он единственный человек в русской поэзии, унаследовавший пушкинскую поэтику, казалось бы, несложную внешне, но сложную по своему наполнению, и ту самую «всемирную отзывчивость», о которой говорил Достоевский в докладе о Пушкине. С Высоцким мы были дружны с 1965 года, и, конечно, его обнаженный кричащий «нерв», его абсолютная искренность – это одна из главных черт бардовской песни. Для этого, конечно, необязательно кричать, разрывая рубаху, но Высоцкий это делал правильно и точно. И он был и остается одним из крупнейших поэтов XX века.

Песни Окуджавы для меня были открытием, потому что нас приучали кричать: «Мы, мы!» и все делать строем: «Нам нет преград ни в море, ни на суше...» А Окуджава был одним из немногих, кто употребил местоимение «я», привлек внимание к личности. Этот поворот был в известной степени революционным. И эта интонация его – негромкая, задушевная интонация – основа авторской песни. Визбор был близким моим другом. Я, кстати, сейчас делаю о нем документальный фильм, у меня много написано о нем в воспоминаниях. Это, пожалуй, единственный человек, с которым мы любили одно и то же, который, тоже начитавшись Киплинга, любил Север, экспедиции. И конечно, его ранний уход был для меня большой потерей.