Евгения Коробкова В детстве моей любимой книгой была «Иллюстрированная история СССР». Толстючий и тяжелючий том ярко-желтого цвета. Родители заставляли меня мыть руки, прежде чем взять его. Книга досталась по великому блату в подарок на свадьбу от директора единственного в городе книжного магазина. Книга была очень противоречивой. Текст внутри скучен и непонятен. Толстые блестящие, как панцирь, страницы противно скрипели, еще хуже, чем пальцем по воздушному шару. Но зато она отлично пахла, и внутри были потрясающие картинки. Емельян Пугачев в шапке, из которой, как сова из дупла, смотрели два женских глаза, или скульптура странной женщины Родогуны, очень красивой, без одежды, без кистей рук, наполовину выходящей из куска камня. Родители говорили, что это не камень, а банное полотенце.
Потом я научилась читать, любимыми произведениями были «Конец оловянного генерала» Эсфирь Эмден – прекрасная, несмотря на ужасное и двусмысленное название, детская сказка, «Голубая чашка» Гайдара, «Сказки об Италии» Горького и «Ида» Бунина. Мне ее папа читал, я не понимала ничего, но плакала весь рассказ, а на последней фразе: «Солнце мое, возлюбленная моя» – заливалась слезами, как крокодил. И это был любимый фокус у родителей. Они даже на публике показывали номер, читали этот рассказ и смеялись, когда всякий раз произведение срабатывало.
Во время учебы в институте меня поразили «Святая Святых» Иона Друцэ, «Шел по дороге человек» Отара Чиладзе, проза Славниковой и «Опавшие листья» Розанова. Я мало пишу, и, когда срочно нужно было сочинить поэтическую подборку для завтрашнего обсуждения, а вдохновения не было никогда, я просто читала «Опавшие листья».
Сегодня у меня на столе лежит «Психология искусства» Выготского. Тыcячу раз перечитывала главу про аффективное противоречие. Еще на видном месте – «Золотая роза» Паустовского, «Энергия заблуждений» Шкловского, стихи Саши Кабанова и Арсения Тарковского. Я журналист, мне приходится много писать и много читать, причем читать далеко не шедевры, а обычные, наспех написанные статьи. Иногда кажется, что некое сито в голове абсолютно забилось и уже не отличить, что хорошо, что плохо. Тогда я бросаю все, ухожу куда-нибудь подальше и читаю эти книги.
