Елена Мурашкинцева Роберт Дарнтон. Великое кошачье побоище и другие эпизоды из истории французской культуры /Перевод Т.Доброницкой, С.Кулланды. - М.: Новое литературное обозрение, 2002, 384 с.
Профессор Принстонского университета Роберт Дарнтон ошеломляет читателя множеством почти неизвестных подробностей быта и нравов французского "Века Просвещения". Удивляют нас представители всех сословий. Красная Шапочка в устной версии всем известной сказки занимается самым настоящим стриптизом, взрослый человек спустя двадцать пять лет с восторженным умилением вспоминает, как зверски истреблял кошек вместе с сотоварищами-печатниками, государственный чиновник именует вполне зрелых литераторов "мальчиками" (37-летний отец семейства Дени Дидро получает следующую характеристику: "Очень умный паренек, но при этом чрезвычайно опасный"), авторы "Энциклопедии" превращают классификацию наук в орудие борьбы за прогресс, а страстные почитатели "Новой Элоизы" поглощают любимый роман взаперти, чтобы слуги не мешали вволю рыдать.
А вот в главе, посвященной городу Монпелье, читателя, воспитанного на марксистской двухуровневой модели (базис - надстройка) или усвоившего трехуровневую модель школы "Анналов" (экономика и демография - социальное устройство - коллективное сознание), ожидает потрясение: пропажа одного из центральных персонажей классово ориентированной историографии - капиталиста, живущего на доходы от торговли и промышленности. Впрочем, поборники "целостной" истории обеспокоились этим исчезновением уже в 50-е годы ХХ века, и знаменитый историк Эрнест Лабрусс призвал своих коллег "искать буржуа". Призыву вняли, но удалось обнаружить только "буржуа старого режима" - нигде не работающего рантье, живущего на проценты от ссуд или арендную плату. В век "утверждения буржуазных ценностей" во Франции даже купцы норовили увести капиталы из оборота, вложив их в недвижимость или в землю.
Стремясь объяснить подобные "несообразности", Дарнтон заявляет, что "французские рецепты с их скрытыми отсылками к марксизму и структурализму" теряют свою силу - на помощь истории должна прийти антропология - и этим двум дисциплинам суждено слиться. Его книга и представляет собой попытку такого синтеза. Читатель получит ответы на свои вопросы. Инспектор полиции, к примеру, отнюдь не хотел унизить литераторов. Он относился к своим поднадзорным с сочувственным пониманием и многое готов был простить им за "остроумие". Отсюда такие изумительные пассажи в его рапортах: "Веселый старикан, ценит удовольствия и пользуется любым случаем, чтобы провести вечер с девочками" - между прочим, речь идет о священнике, который специализировался на похоронных речах. Но эти приятные или неприятные ему люди лишены твердо установленного социального статуса, поэтому они "мальчики" и "пареньки", тогда как писатели, имеющие состояние или находящиеся на службе, заслуживают привычного и почтительного наименования "месье".
Историческая антропология занимается не мировоззрением, а мировосприятием - "невидимым коллективным сознанием народа". Подобный подход позволяет вскрыть "инакость" социально-культурных систем прошлого. Читатель должен избавиться от ложного ощущения, будто двести лет назад люди думали и чувствовали точно так же, как современные европейцы. Для этого необходимы "терапевтические дозы культурного шока" - такую дозу и предлагает нам Роберт Дарнтон.
