Растасовка слова

Маяковский был кубистом в живописи, и техника изобразительной разбивки, разложения плоскости холста была испробована им на белом листе бумаги. Он кромсает и дробит слова: "У- / лица. / Лица / у / догов / годов / рез- / че. / Че- / рез..." Вяземский называл это "рассечением и растасовкой слов".

Перераспределяя границы слов, поэт заново устанавливает единицы и грани речи, изменяет и измеряет ее физиономию. На лирическом просторе он сам себе землемер. В обычном режиме речи слово вычленяемо из речевого потока, внутренне замкнуто и внешне отграничено от других слов. Линейность и необратимость развертывания речи, с одной стороны, обеспечивают слову его свободную включаемость в синтагматическую цепочку, а с другой - обнаруживают его семантическую подчиненность, несамостоятельность: свой смысл слово реализует, являясь частью более крупного единства и создавая открытость слова, более слабую в начале и более сильную в конце. Не то у Маяковского. Слова расчленяются вопреки их морфологической и какой бы то ни было еще членимости. Отдельные части слова заживают своей жизнью, вступают в новые отношения с другими черенками и продолжают самостоятельное существование в других текстах. Вербальные единицы начинают организовываться в произвольном порядке. Слова теперь читаются в любом направлении и в любом порядке: от начала к концу, от конца к началу, с середины, с перестановкой их частей и т.д. Эйзенштейн не без удовольствия приводил отзыв С.Цвейга об "Улиссе" Джойса: "...Двойное мышление, тройное мышление, через-друг-друга - сквозь-друг-друга - поперек-друг-друга - ощущение всех чувств".

Это не заумь - мы в состоянии опознать и удержать первоначальный, исходный образ слова, и поэт не уничтожает плана содержания - он играет с означаемыми, создавая совершенно иную сетку долгот и широт своей поэтической планеты. Слово располагается в поле означающего, приобретая статус физического объекта, указующего на самого себя, а не на что-либо вне его. Такое слово отъединяется от всех внешних связей, как языковых (синтаксических или семантических), так и внеязыковых. Оно изолировано и обозреваемо со всех сторон, как особый и довлеющий себе предмет. Тем самым слово родственно предмету кубистической живописи, который обозревается со всех сторон одновременно, являя собой некий абсолютно объективный предмет. Слово теряет равновесие, уравниваются центр и периферия, часть и целое, внешнее и внутреннее. Всесторонняя обозримость и крайняя свобода слова (и его компонентов) в корне меняет и всю картину мира. Его не сообщают или понимают, а созерцают, рассматривают и участвуют в нем, как ребенок в играх.