Судьба, которая входит без стука

Для Набокова воплощением пошлости был юный атлет, покрывший золотой краской двух лебедей и плывущий с ними в обнимку по озерной глади к окнам своей любимой. Впрочем, ссылаться на Набокова – тоже пошло. У меня в запасе есть свой, не такой вычурный эталон пошлости: это главная тема первой части Пятой симфонии Бетховена, про которую всем, кто учился в средней школе, известно, что так судьба стучится в дверь.

Стук судьбы столько раз имитировался всевозможными революциями, путчами, терактами – которым вторило и искусство, опьяняющее себя галлюцинаторным ощущением причастности к мировому пульсу, – что к концу прошлого века очень захотелось пожить в мире без судьбы. И без пульса. О чем среди прочих заявил Фрэнсис Фукуяма, тоже пошлейший тип, но в несколько другом, чем Бетховен, смысле.

Если вслушаться в оставленное мировой литературой многоголосое эхо, то почти отовсюду до нас будет доноситься этот назойливый стук. Патетическим он уже не кажется. Вместо оркестровых барабанов – бренчание старых дырявых корыт, приспособленных под шаманские нужды; и сложно сказать, то ли это изначальный акустический дефект, то ли влияние шума в поистертых каналах связи.

Начиная с Гомера, через блаженного Августина к Гете, Достоевскому и Уэльбеку... кажется, вся мировая литература нанизана на этот бетховенский контрапункт. Небесные, исторические, социальные силы вторгаются в жизнь героев и ломают их на корню: это, пожалуй, и есть прасюжет «высокой литературы». Но с течением времени в трагедийном лике все отчетливее проглядывает опереточная ухмылка; античный хор начинает подозрительно напоминать кордебалет. После чего весь этот амфитеатр судьбы на глазах оборачивается балаганом, резко коллапсирует и рассыпается.

Потому что понятно: жизнь не такова. Судьбы не скрывают никаких секретных кодов, они не являются воплощением трансцендентных громов и молний; не ломятся они ни в уильямблейковскую, ни в бетховенскую дверь. Судьба молчалива, и не потому, что в отличие от симфонического оркестра мудра, а просто говорить ей нечем и не о чем. И литература, которую я по привычке называю хорошей (имея в виду просто то, что она мне нравится), в том и состоит, что настраивает читателя на восприятие тишины – и глухоты – мира. Сквозь эту тишину проталкивается, продавливается, почти незаметно обволакивая нас, как в бреду или замедленной съемке, судьба.

Писателей, которые дают это почувствовать, единицы. Например, Чехов. Отчасти Петер Штамм. Определенно Пол Боулз.