Договориться с конем

Махать шашкой и кричать «ура» – могу. Но можно без коня? Казимир Малевич. Красная конница. 1928–1932. Государственный Русский музей

Отпуск

Начальница вызывает к себе в кабинет и чуть ли не в слезах:

«Саша! Ты понимаешь, я не пытаюсь быть придирчивой бюрократкой по отношению к твоему отпуску. Но у тебя самые трудные клиенты в нашем собесе. Сумасшедшие, наркоманы, бывшие зэки. Если тебя так долго не будет, нам же придется за тебя их обслуживать. А у нас семьи, дети. Это тебе на все плевать, убьют тебя, не убьют. Я даже знаю, что ты со своими клиентами пьешь. Я даже знаю, что у тебя бутылка виски в столе спрятана и, когда я ухожу, ты тут всех сотрудников и даже уборщиков спаиваешь. Я закрываю на все это глаза. Другого бы я давно уволила, но больше никто к твоим клиентам по домам в те районы ходить не будет. Может быть, все-таки твой отпуск будет лишь три недели? А я в конце года тебе какую-то премию организую».

Договориться с конем

Позвонил киноагент:

– Ты можешь скакать быстро на коне, махать шашкой и кричать «ура» по-русски? Огромные деньги в рекламе.

– Могу кричать «ура» по-русски. Могу махать шашкой. Могу махать шашкой и кричать «ура». А вот на коне скакать не могу. А нельзя, чтобы этот конь как-то стоял? Может, там можно с кем-то договориться?

Знак от Бога

Есть у меня в собесе клиент по имени Гарри. Бомж и наркоман ужасный. Хоть город ему и дал квартиру, никогда его там нет. Телефоны, которые ему бесплатно дали, потерял через пять минут. Я Гарри уже год не могу поймать. Начальница сказала: «Удостоверишься, что он еще жив – подписываю твой шестинедельный отпуск». Думала, что загнала, значит, меня в угол. Сегодня уснул в метро, а меня кто-то будит громким звоном мелочи в стаканчике. Открываю глаза, а это Гарри милостыню просит.

Уборщица

Навещал клиента в ужасной ночлежке для бомжей. Уборщица меня увидела и закричала матами, чтобы я шел в свою комнату и не мешал ей мыть пол на этаже. Вот что значит не брился несколько дней.

Как я срубил сук, на котором сидел

Была у нас перед входом на работу большая тележка, где продавались кофе и пирожные. Держала ее толстая эквадорка Доминика у которой было трое детей от четырех разных мужчин. То есть она не была уверена от какого из двух был последний мальчик. Возможно, в том, что я от своей работы в собесе не повесился и не выкинулся из окна, – ее большая заслуга. Я ехал утром не на работу, а к Доминике. Как она умудрялась делать такой вкусный кофе и пирожные, один бог знает. Я не включал компьютер и не брал телефонную трубку пока не выпивал эту живую воду. Я просто уверен, что такой кофе пили инки перед казнью или боем. Именно это позволяло им спокойно смотреть в глаза смерти. Каждое утро с каждым глотком в моей жизни постепенно появлялся смысл. Я понимал, зачем жить еще один день и что Бог все-таки существует, что бы там ни говорил Кьеркегор.

Мне было Доминику искренне жалко. Летом в этой нью-йоркской сауне с нее лился пот в три ручья. Зимой ледяные ветра опрокидывали тележку вместе с ней внутри. Я с прохожими вытаскивали ее из тележки и поднимали тележку назад. Иногда я охранял ее тележку, пока она бегала в туалет. Я ей рассказывал про тесты на городские работы. Мне казалось, что она мои слова пропускает без внимания. Но месяц назад Доминика с ее тележкой исчезли без следа. Я забеспокоился и стал успокаивать себя, что она заболела или поехала в Эквадор навестить родственников и непременно скоро вернется. А то как же жить? Надежды ведь юношей питают?

Сегодня директор знакомил нас с новыми работниками. И вот и моя латиноамериканская подруга. Теперь Доминика будет сидеть недалеко от меня. Но тележки у входа, которая меня спасала, больше уже никогда не будет. И волшебного инкского кофе и сладостей теперь тоже не будет никогда. Я сам, своими руками уничтожил смысл моей жизни. Мой последний шанс – это предложить ей руку и сердце и надеяться, что она позволит мне стать гордым еврейским отцом всех ее эквадорских детей и будет поить меня этим кофе утром, днем и вечером. Семь дней в неделю!

Нью-Йорк