В России, и больше нигде

Мария Козлова. Стихи брату. – М., 2017. – 80 с.

Книжка Марии Козловой издана изящно, но аскетично. Об авторе ни слова. Интернет – когда у поэта такие простые имя и фамилия – не поможет, только запутает. Я знаю Марусю более 10 лет, тогда она и была – Маруся Козлова. Впрочем, тогда у нее стихи были другие. Сейчас ее тексты стали строже, четче, скупее в изображении. Может, потому и Мария, а не Маруся, хотя на последней странице обложки, где пусть и размытый, но портрет, все-таки написано «Маша Козлова».

Книжку, кстати, мне принес поэт Емелин. И долго мучил: «Пишешь? Пиши давай». Я врал, что пишу, а сам читал. И не знал, откуда начать, как быть, когда вроде даже и автора знаешь лично, а вот что о нем (о ней) написать – непонятно. Да уж, аскетизм так аскетизм.

Что, как мне кажется, отличает хорошего поэта от плохого. Хорошему не жалко даже удачных своих строф и строк, а плохому жалко все, в том числе совсем уж никудышное, сам понимает, что барахло, а все равно – жалко. Отсюда многословие, лишние строфы, невероятное количество совершенно лишних строф. Плохие всегда и везде, громко и уверенно называют себя поэтами, употребляют слова «творчество», «работать» (над стихами; вы понимаете? Работают они, видите ли, над стихами) и т.п.

То ли приглашает войти, то ли отгораживается от читателя. Иллюстрация из книги

Да, работа, конечно, работа, но называть ее работой хорошему поэту всегда почему-то немного стыдно. Неудобно как-то, нескромно.

Маруся, мне кажется, даже немного переусердствовала в скромности.

А зря. Чего тут стесняться-то? Стихи отличные, все в них есть:

Не остановится дыханье

И жизнь не кончится твоя,

И серебро, и колыханье,

И, как там, трели соловья.

Но одинокий голос Фета:

«Какая грусть, какая 

грусть!» –

«Что это?» – спросишь ты. 

А это

Я даже вымолвить боюсь.

Вымолвить боится. А мне-то, читателю, хочется и «подробностей» об авторе. Она же упорно гнет свое:

но я утверждаю что я 

человек,

так тихо, что слышно, 

как падает снег.

так тихо, как только 

бывает зимой,

когда возвращается небо 

домой.

ложится на землю вчерашняя 

грусть,

как будто читаешь стихи 

наизусть

так тихо, так ясно, как 

только зимой,

и все не напрасно, и боже ты 

мой

Разумеется, упомянутые «подробности» тоже есть, их просто надо увидеть, вычитать, выловить. Хотя и они скупы и едва уловимы. То: «Прощай, человек безнадежный,/ До встречи на улице той,/ Заснеженной, левобережной,/ Безвидной с утра и пустой». То: «В подпитии, что ли, в печали,/ В пролившейся с неба воде./ В отчаянье, жизни в начале,/ В России, и больше нигде». И все время Марии хочется ускользнуть: «Хорошо бы теперь затеряться/ Среди этих лугов и полей…» Отгородиться, сбежать: «Слова как уснувшие птицы,/ Угасшего вроде огня:/ Уехать нельзя возвратиться/ Туда, где забыли меня…»

В качестве иллюстраций Маруся Козлова выбрала разнообразные изображения дверей. Тоже в каком-то смысле отгораживается. Или, наоборот, приглашает, зовет, впускает? Не знаю.

Закроешь «Было и думы»,

И нет ни былого, ни дум,

А есть только вечер угрюмый

И разум, зашедший за ум.

О господи, она и читает-то кого – Фета и Герцена. Какое, милые, у нас тысячелетье?