Алла Марченко
|
|
И поди разберись, чего там ждать в Раю. Аньоло Бронзино. Венера, Купидон и похоть. 1540-1545. Национальная галерея, Лондон |
Впрочем, в «Анне Гром» в причудливых превращениях и странных сближениях еще относительно легко угадывалось «общее состояние» «подлетышей перестройки», кто, как и Мария Рыбакова, раньше других храбрецов воспользовался внезапным расширением постсоветского миропорядка. Исчезали они с родительских глаз быстрехонько, спешно, подгоняемые кто всего лишь попутным ветром, кто соблазном дальних странствий, а кто, как и Рыбакова, еще и «тоской по мировой культуре». И не засушенной в спецхранилищах туземных библиотек, а живой, в набухающих почках роста. Берлин, Университет Гумбольдта, Калифорнийский… И наконец, знаменитый Йель, а там и докторская по философии. И вдруг именно оттуда, из прекрасного ученого высока обрушивается на затюканные наши головы то, чего почему-то не ждали, то есть остросовременная беллетристика, а не ученая монографистика (в пандан Сергею Аверинцеву). Словом, не беллетризованный ежедневник, а неожиданно нервный крик! SOS, SOS – спасите наши души! Придуманный западный рай для слишком многих первенцев нового российского быта оказался бесприютней родимого ада. Впрочем, в случае «Анны Гром» крик был на удивление умело артикулирован, и Ольга Славникова, назвав прозу Рыбаковой «головной», немедленно отыскала в толкучке литтусовок потенциальных «совместников»: «От западного интеллектуала Александра Пятигорского до молодого посткафкианца Данилы Давыдова».
А вскоре с текущей критикой я развязала, отчего последующие метаморфозы Рыбаковой прошелестели фактически мимо меня, включая, как ни странно, и внезапного «Гнедича». Решила, помнится, что при ее-то «микроскопической наблюдательности» и чувстве эпохи Николай Гнедич, в полный много выше среднего рост, и именно с ее помочью непременно протиснется. Пусть и бочком, но протиснется в ту еле заметную щель меж двумя знаменитыми «прижизненными» его «портретами», стараниями пушкинистов обнаруженную. Но это я сейчас так вижу. А тогда, похоже, мешал, точнее, застил, сбивал с фокуса не Гнедич, а выбранные автором и жанр (мини-роман в стихах), и ракурс. Впрочем, Рыбакова опять споперечничала: предъявила не исторический (русско-античный, как когда-то Юлия Латынина) и не посткафкианский, а откровенно читабельный любовный роман. Про рай в индийском шалаше, похожем, как ненароком съязвила одна из рецензенток, на арбатскую клетушку с отдельным входом. Помните у Слуцкого: «У меня была комната с отдельным входом…/ Мои товарищи жили с тещами/ И с женами, похожими на этих тещ»? Впрочем, «Раю» предшествовал не «Гнедич», а «Черновик человека» (2014), печальная повесть о лишенцах, ходом вещей то ли выпавших, то ли выброшенных из современности. Из всем известного экстравагантного черновика – трагического самоубийства чудо-ребенка Ники Турбиной, к раскрутке которой не кто-нибудь, а сам Евгений Евтушенко руку, что называется, приложил, психологически сложные детали намеренно удалены.
|
|
Мария Рыбакова. Если есть рай… – Знамя, 2018, № 9–10. |
Сезам, откройся! Не открывается.
Ну да, я ведь не заметила, а заметив, не сообразила, что бетонная музейная кубышка, начиненная ненавистью ко все еще шастающему по миру призраку коммунизма, еще и памятник истории идеологических заблуждений всего человечества, а значит, и Дом Мирового Заговора против Живой Жизни на планете Земля. «В марте тридцать восьмого Александр Гроссшмид вышел погулять на бастионы, окружавшие Старый город…Те, с кем он обычно обсуждал поэзию в кафе или играл в теннис, жили неподалеку и тоже выходили пройтись…Вдруг он замедлил шаг. Ему пришлось схватиться обеими руками за каменный парапет, шедший вокруг бастионов. Ему показалось, что под ногами, по земле, пробежала едва заметная дрожь. Что-то сдвинулось то ли в воздухе, то ли на земле. Так бывает перед землетрясением…В этот день двенадцатого марта тысяча девятьсот тридцать восьмого года за сотни километров от Старого города немецкие войска вошли в Вену. Аншлюс означал начало конца жизни, какой ее знал Александр Гроссшмид…»
Скажете, я искажаю смысл романа. А как иначе? Смысл, опять же по Лотману, – категория личностная.
комментарии(0)