0
766
Газета Маcскульт Интернет-версия

16.12.1999 00:00:00

Все оказалось из картона...

Недавно в издательстве "Молодая гвардия" вышел новый роман писателя Юрия Полякова "Замыслил я побег..." (закончена и его публикация в журнале "Москва"). Герой, самоназвание которого в романе - "эскейпер" (такого слова в реальном английском нет, но это от англ. "escape" - отсюда же и эскапизм, и "эскейпер", и клавиша на компьютере "Esc"...) - потерянный в нашем времени, вечно бегущий от жизни и ее проблем Олег Трудович Башмаков. Которого жалко. И от которого - никакой "общественной пользы"...

-В аннотации к вашей книге сказано, что она и "для тех, кто хочет разобраться в своей семейной жизни..." Вы серьезно считаете, что литература может помочь разобраться в семейных проблемах?

- Естественно, аннотация - заостренная форма. Задача издателей, чтобы книга расходилась, и каждый прибегает к своим методам. Про Пелевина пишут, что он самый загадочный писатель своего времени. Я, например, так не считаю, но с уважением отношусь к этому пиаровскому ходу - как и к самому писателю.

Но здесь вопрос более принципиальный. Традиционно отечественная литература достаточно дидактична, ориентирована на вопросы морали, нравственности. А в последнее время, видимо, в порядке полемики с этой традицией, хорошим литературным тоном считается подчеркивать абсолютную независимость от общественной морали и нравственных ценностей. Я считаю, что так не должно быть хотя бы потому, что литература многофункциональна. Функция нравственного индикатора общественной жизни особенно актуальна сейчас, при всеобщем падении морали, которое неоспоримо и признается всеми - от крайне правых до леваков, от дураков до умных. К тому же у меня - семейный роман, и за 25 лет семейного опыта я и сам что-то надумал и пронаблюдал.

- Судя по тексту, роман не очень-то семейные ценности утверждает...

- А роман вообще и не может ничего утверждать. Это попытка самоанализа, анализа общества, поколения. Русская литература тем и отличается, что в ней присутствует огромное внимание к морально-нравственной проблематике, и в то же время нет готовых рецептов. А если они предлагаются, то становятся потом предметом долгого и ехидного высмеивания - как в случае с Чернышевским...

Сегодня речь идет о базовых ценностях. Нравственно или безнравственно проводить реформы, в результате которых 5% людей стали жить гораздо лучше, а 95% - гораздо хуже, чем до того, включая возрастную группу людей, которые сами себя просто не в состоянии уже обслужить?

- Но, скажем, ваш-то герой никак не может решить, с какой из женщин ему быть...

- Да, мой роман можно рассматривать и как фиксацию эволюции моногамного брака. Но я говорю не о половой морали и не о трансформации семьи, а об общем падении нравственности, с которым со страшной силой борются те же американцы. Понятно, и у них с этим проблемы - но, заметьте, все их фильмы, в которых "соцреализма" больше, чем во всем советском кино, все время на подкорковом уровне внушают, что честным быть выгоднее, чем нечестным. Что добросовестно трудится и быть хорошим семьянином - в конечном счете лучше.

У нас сегодня судьба человека, его благосостояние часто не зависят от профессиональных качеств, от его трудолюбия, чести и честности. Все это прослеживается на моральном уровне. Вот мой герой - Олег Трудович Башмаков. Это фактически Григорий Мелехов, но родившийся уже после колоссальных потерь генофонда - Первой мировой войны, 20-30-х годов, Великой Отечественной. То есть такой ослабленный, непассионарный Мелехов, также оказавшийся в революционной ситуации и тоже между двумя женщинами; и сам он ни от чего вроде бы не зависит, но при этом зависит от самого времени. Поскольку есть некие архетипические черты семейной эпопеи, которая вбирает в себя историю страны, семьи, отдельной личности, я и подумал: почему бы не написать такой "Тихий Дон" эпохи перехода от застоя, через перестройку, к нашему времени?

- В герое есть и нечто от Обломова...

- Дело в том, что и Обломов - это утративший пассионарность русский дворянин. А Башмаков - такой же обессилевший советский человек, который месил бетон ногами, строил БАМ, пахал целину, искренне верил в идею... Но мы его застаем, когда он уже превращается в эскейпера - человека, принципиально не умеющего принимать решения, который пытается от них скрыться и убежать. Советский Союз потому и распался, что количество эскейперов превысило некую допустимую рисочку. Я думаю, что и предыдущая империя развалилась потому, что количество Обломовых стало "зашкаливать".

- Я понимаю, что вам надоели вопросы о соотношении в ваших текстах автобиографического и "придуманного". И тем не менее - в вас-то есть доля эскейперства?

- Был у меня период, когда я был в большей степени эскейпером. Но события 90-х годов пробудили во мне активную половину. Хотя есть у меня в романе и противоположный Башмакову герой - по прозвищу Рыцарь Джедай. Человек, который, казалось бы, всегда активен и знает, что нужно делать. Но сам же справедливо замечает, что он - часть той силы, которая все время хочет совершить добро, а творит зло. Можно ведь быть эскейпером в том смысле, что не давать никакого ответа на вызов. А можно все время давать неправильный ответ - и попадать куда-то не туда.

- И это у вас тип романтика, который в конце концов тоже гибнет.

- Да! Но мы сейчас и расхлебываем то, что в начале 90-х нагородили романтики. Это был чистейший революционный романтизм: в стране с по-своему сложнейшей экономикой, с особой духовной жизнью, где взаимопроникают полная закомплексованность и свободомыслие, полное крепостничество и невиданные технологические и организационные прорывы, взяли и двинули по всему этому романтической кувалдой рыночных реформ!

И мой герой Джедай, как многие, был обманут во всех своих лучших начинаниях - и социальных, и личных, любовных. Если вы заметили, у меня все время социальная проблематика перекрывается семейной драмой. Весь роман состоит из переплетения этих семейных драм. Центральная драма - Башмакова и его жены, драма его тещи с тестем, его матери с отцом, его любовницы, Джедая и его любимой. Даже некто Докукин, который стал богатым, но в результате его жену убили... Так что роман можно проанализировать и с этой точки зрения.

- Насколько я знаю, за месяц продажи практически весь первый тираж книги ушел...

- Действительно, книга расходится очень хорошо, лучше, чем многие детективы. Везде продается с нашлепкой "лидер октябрьских продаж" - приятно, конечно.

- Почему же стоит (или по крайней мере долгое время стоял) такой плач: современную русскую литературу издавать невыгодно, никто не покупает и так далее?

- Потому что у нас сформировался такой тип писателя, который привык к тому, что читательское внимание для него завоевывает критика. Методом "внушения". И когда вдруг критика по каким-то причинам от этого писателя отворачивается, он исчезает.

- Я уверен, что большинство людей, купивших вашу новую книгу, никакой критики на нее не читали. На ТВ тоже нет никаких действительно критических, литературных программ...

- К сожалению, нет. Но все это тянется еще с советских времен, когда люди постоянно в газетах натыкались на статьи, писательские "круглые столы", то есть шла такая же реклама.

С другой стороны, раскрутить сегодня можно кого угодно. Но издатели очень хорошо знают этот принцип и хитро им пользуются. Есть авторы, в которых вкладываются большие деньги. Происходит резкая закупка книг, а потом идет по ниспадающей (ведь настоящая реклама происходит на уровне: я прочитал книгу и говорю другу - это классно, это надо почитать. Или: знаешь, увидел рекламу, купил книгу - ну такое дерьмо!..). Поэтому они и вынуждены писать по два, три романа в год - вброса рекламной информации хватает на три-четыре месяца продаж, пока люди все не поняли...

- А на вас работает еще и имя.

- Конечно, те, кто, как и я, успел сделать себе имя еще при советской власти, сегодня в выигрышном положении. Кое-что из моих прежних вещей - словечки, названия - до сих пор используются в разных слоганах. "ЧП районного масштаба", "Сто дней до приказа", "Работа над ошибками" - это все помнят. Слово "Апофегей" уже в словари какие-то включают... Одно время я даже собирал вырезки - с такими цитатами. С другой стороны, я помню застойный ЦДЛ: все сидели и говорили: вот мы откроем столы, вы увидите, что такое настоящая литература, а когда на Западе выйдет, вы вообще ахнете!.. Было очень смешно, когда все приоткрылось. Нас, тех, у кого в столе действительно что-то было, оказалось всего несколько человек. Причем не самых диссидентски настроенных. И мы вызвали общественный интерес.

- Стало быть, вы тоже поработали на развал системы.

- А кто ж с этим спорит? Ведь литература в России традиционно еще и индикатор устойчивости общественной жизни. И ведь вместо того, чтобы использовать импульсы, шедшие от нас, от молодой на то время литературы, власть бездействовала. Я, помню, отслужил срочную службу. Первое, что я сделал, когда пришел, сел и написал повесть "Сто дней до приказа". Шел 1980-й год. Видимо, внутри у меня что-то накопилось, и я должен был это написать, потому что то, что происходило в армии, то что я там увидел, это было очень хреново. Далее. Я вообще школьный учитель, и забрали меня, когда я уже работал в школе. Просто военной кафедры в институте не было, и забрали меня солдатом. А когда я вернулся, место в школе было уже занято - кто ж будет ставку для меня держать? И вот я попал на работу в школьный отдел райкома комсомола. Там я понял, что и об этом надо писать, потому что все это очень хреново кончится... Все эти импульсы, саму литературу можно было бы вполне использовать даже в идеологической работе, изменять как-то общественное настроение. Никто этим не воспользовался. По поводу "Ста дней до приказа" со мной с 81-го года вели разговоры: ну мы же понимаем, мы тебе можем и похуже вещи рассказать... И пора, мол, действительно, выводить тему из подполья. В 83-м году всех уже убедили, было даже решение ГлавПУРа, что повесть "Сто дней до приказа" должна быть напечатана, потому что надо открывать тему, начинать бороться с неуставными отношениями - для начала на уровне идеологем. Но тут встал один из замов ГлавПУРа, который сказал, что он как коммунист и политработник категорически против, что эта вещь не имеет права на существование, и если вы будете настаивать, он пойдет в ЦК и т.д. Фамилия этого генерала была Волкогонов...

Волкогонов, как мы помним, буквально через два года оказался совершенно на других позициях. И в этом запаздывании не вина, а трагедия нашей литературы. Юрий Трифонов говорил о том же. Герои "Дома на набережной", "Обмена" - те же эскейперы. Или Зилов из "Утиной охоты" Вампилова - классический эскейпер, правда, тогда он назывался "амбивалентным героем". И когда возвышалась, казалось, непоколебимая махина советского общества, на ее фоне такой человек вызывал чувство очень доброе, его хрупкость, неумение разобраться в себе и в мире вызывали сочувствие. А когда все оказалось из картона, стало заваливаться, выяснилось, что эти люди не просто несчастные, но и очень опасные: ни общество, ни их близкие не могут на них опереться. В результате пострадали все - и очень немногие выиграли.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Центробанк оценил вред нефтяного эмбарго независимо от правительства

Центробанк оценил вред нефтяного эмбарго независимо от правительства

Ольга Соловьева

Минфин обещает увеличить расходы в последние дни 2022 года

0
798
Принятый на Западе раздельный бюджет не принимается в России

Принятый на Западе раздельный бюджет не принимается в России

Анатолий Комраков

Муж и жена совместно контролируют расходы в половине российских семей

0
656
Банковской системе угрожает демографический шок

Банковской системе угрожает демографический шок

Анастасия Башкатова

Пенсионеров обвинили в глобальной разбалансировке экономики

0
734
Партии присматриваются к полевым командирам и военкорам, а те – к партиям

Партии присматриваются к полевым командирам и военкорам, а те – к партиям

Дарья Гармоненко

Неожиданные результаты спецоперации проявляются в российской политике

0
601

Другие новости