Пока окопы не заросли травой

СУЕТА СУЕТ

Тщеславие расцветает на сытый желудок. Это к тому, что если в первые годы войны нас занимали исключительно задачи выживания, то ближе к оптимистическому финалу в головы стали лезть мысли второстепенные и откровенно тщеславные (сегодня подменяемые благозвучным словом «имиджмейкинг»). Именно по принципу «утереть всем нос» из неизвестности был извлечен и путем византийских интриг назначен-таки комбатом не абы какой там капитан или майор, а целый подполковник. По правде, подполковник был слегка поднафталиненным, то есть уже полтора десятка лет в отставке.

Однако подобные мелочи нас не интересовали: свита короля играла с огоньком, самозабвенно. Да и сам он держался не хуже Ипполита Матвеевича Воробьянинова: все больше молчал, строго поводя черным глазом; кашлял к месту и многозначительно; а уж когда заговаривал – так тихо и неторопливо. Руководством командир батальона воспринимался как человек серьезный (неудивительно, когда суетиться по всем вопросам приходилось нам – добровольным остапам-ротным).

Однако пришел черед перестать виться и веревочке недолгого триумфаторства нашего зиц-комбата: батальон был выдвинут к линии фронта, и подполковник решил лично проконтролировать процесс пересменки шедшей первой роты. Следует отдать должное противнику: обоснованно не ожидая ничего хорошего от подобных перемещений, он незамедлительно начал одаривать нас минами. С первым же характерным спиральным свистом я чисто рефлекторно оказался за лемехами тракторного плуга, откуда и призвал к рассредоточению. То ли в силу убедительности воззвания, озвученного также взводными, то ли по неискоренимости инстинкта выживания личный состав молниеносно подыскал себе укрытие. Повезло по-крупному: шли мы через густо усеянный брошенной техникой парк МТС, так что никого даже не поцарапало.

И вот он настал, момент истины!

Однако сперва восполним пробел: комбат наш в прошлой своей карьере безвылазно командовал чем-то автомобильным в структуре РВСН. Позднее особо ядовитые злопыхатели утверждали, что, несмотря на вызывавшие шок и трепет петлицы с баллистическими ракетами, сами «стратеги» авторемонтный подполковник видели разве что на парадах.

В непродолжительной паузе между первым и вторым залпами послышался голос нашего комбата, в тот момент удивительно схожий с неподражаемым тембром Эраста Гарина:

– Рота! В линию взводных колонн – становись!

Сперва у нас, «стариков», а затем и у желторотиков начался смех, под грохот разрывов перешедший в неудержимый хохот. Кто-то оторвал вцепившегося в веялку подполковника и уложил под нее же; обстрел прекратился довольно скоро. А почти сто человек все лежали и корчились от смеха, стоило только встретиться взглядами.

Кампанию пиара ввиду провальности пришлось отставить – подполковника услали в тыл (по официальной версии: «за пополнением»). Довоевали без прикрас и прибамбасов.

А его я встретил в автобусе года три спустя. Он меня не заметил. А я выскочил как ошпаренный и долго хохотал под недоуменными взглядами прохожих.

ДОЛГ

До войны я постоянно ощущал на себе бремя родительской любви: мама строжайшим образом контролировала процессы питания и учебы; отец устанавливал достаточно жесткий – даже по местным меркам – распорядок дня. Однако удивительное дело – за все четыре года войны мне ни разу не пришлось услышать от них не то чтобы просьбы «остаться, пока позовут» – намека на вопрос «зачем тебе это?». И только после войны я увидел, как они враз сникли и постарели.

О женах отдельный разговор: столько лет прошло, а осталось-таки у них то необъяснимое чувство – ревность ли, неприязнь ли. Причем не к компании таких же неуемных друзей мужа: дружим, и теперь уже – семьями. Это скорее неприятие того нематериального, большого и пугающего, ради чего любящий муж и отец детей готов сорваться с места.

Так, в периодически задаваемых мне и безответных вопросах «вот объясни мне, зачем тебе это было нужно?» и прошли четыре мирных года. Как-то весной возвращались мы с женой из гостей на полуночной маршрутке. В те времена рядом с водителем сидел кондуктор. На остановке поворачивается он принять плату, видит меня и орет на весь салон:

– Товарищ старший лейтенант! – хватает водилу за руку. – Знаешь, кто это? Наш комроты! Я в первом взводе был, вторым номером у Армо-пулеметчика!

– Хватит, тише, – попытался я успокоить его. От неожиданности сразу бросило в пот, готов был под пол провалиться.

– Народ, вы не знаете, кто это! – не реагировал на мои умоляющие жесты кондуктор. – Таких делов натворили в 94-м! Если бы не он – нам всем хана! Товарищ старший лейтенант! Мы вот когда собираемся, то вас всегда вспоминаем!

Сошли мы пораньше. Пассажиры молча смотрели вслед, а второй номер все продолжал, высунувшись из окна:

– У Алека, ну, того зачуханного неудачника, сын родился! Толстый Лева женился! Сестренка, удачи вам...

Весной 94-го нам, шестерым «старикам», досталось то, от чего зарекались всю войну, – сотня необстрелянных призывников нашего райвоенкомата. Большей мороки испытать мне пока не приходилось, но через пару недель «зеленые» стали воевать, а ко дню подписания соглашения о прекращении огня рота считалась лучшей среди новобранцев…

Когда маршрутка скрылась из вида, жена взяла меня за руку:

– Ладно уж… молодец…

Домой дошли обнявшись, молча.