Живу одна. Претензий нет...

Россыпи цветных стеклышек? Кожа змеи? Фасеточный глаз насекомого? Тропический цветок (возможно, хищный)? Такие – или похожие – сравнения приходят в голову неискушенному в поэтической теории, но заинтересованному читателю, имевшему удовольствие ознакомиться с недавними журнальными публикациями Светы Литвак. О них и речь.

Литвак печатают спорадично, нерегулярно, случайно. Редкие поэтические сборники разделяют подчас десятилетия.

Если у читателя не бежит, по Набокову, характерный холодок вдоль хребта – тут уж ничего не поделаешь. На рациональном уровне такого читателя-скептика не переубедить.

Кстати, о жанрах. Не согласимся с мнением Евгения Телишева, который в статье «Дознание Литвак» назначает Литвак лириком. Все, как нам кажется, не так просто. Спору нет, «личное» прорывается там и сям на всем пространстве текстов нашего поэта. Да было бы и странно, если б этих знаков «человеческого, слишком человеческого» совсем не было. Связано оно, это «личное», с пресловутой «женскостью» (не к ночи будет помянута), которую иные наблюдатели – и напрасно, нам кажется, – огульно приписывают стихам Литвак. Да, она не упускает случая проехаться насчет негодяев-мужчин. Выставить их сексуальными рабами, детьми, существами интеллектуально неполноценными и аморальными. Мужчина – всего лишь оселок, на котором правится и подтверждается собственная, «женская» неотразимость, а Воля к Власти находит доступную и, как правило, недалекую жертву.

Но это частности. Литвак – достаточно опытный художник, чтобы не видеть онтологической пропасти меж внутренним и внешним. Она уже не попадается в ловушку «самовыражения». Ей давно чужды тщетные потуги лириков выразить невыразимое. Зрелый мастер, Литвак приручила язык и играет с ним, как с котенком. Отсюда – многообразие регистров, тем, мелодий и интонаций. Взяв кое-что от поэтики Серебряного века, освоив великую традицию русского авангарда – от футуристов до обэриутов, Литвак получила в своем тигле сплав, отмеченный всеми признаками Нового. Префиксы и суффиксы, имена и глаголы, сказуемые с их подлежащими, темы и ремы, времена и пространства, ритмы и рифмы, глоссы и экзотика послушны воле творца, как гвардия своему императору. Слова трансформируются, меняют роли и маски, вращаются вокруг собственной оси, сходят с орбиты, возвращаются, образуют созвездия, меркнут, снова загораются. Эта игра бесконечна.

Пока иные поэты создают тексты, похожие скорее на рифмованную публицистику, чем на поэзию, Литвак невозмутимо, подобно средневековому мастеру, подбирающему цветные стекла для витража, предается ни к чему не обязывающим увлекательным играм со словом и смыслом, звуком и графикой, мелодией и ритмом, аллюзиями и иллюзиями, кон-и-диссонансами, расставляет акценты, усиливает, ослабляет, оттеняет, – памятуя слова Романа Якобсона о самореферентности поэтического высказывания. Политизированная, ангажированная поэзия – это не о Литвак. Возможно, она считает, и не без оснований, что этот жанр – удел либо недоумков, либо конъюнктурщиков. Хотя… Ведь были же Брехт, Сартр, Маяковский…

Но мы, конечно, помним, что «бесполезность» чистого искусства – мнимая. Поэт, работая с языком, в его глубинах, обогащая его и изменяя, совершенствует Вселенную, которой без языка просто бы не было. В кипении языковой магмы, в ее турбулентностях происходят порой удивительные превращения.

Синтагмы и морфемы, сорванные с привычных мест, увлекаемые комбинаторным потоком, вступают в новые альянсы. Смысл брезжит, флуоресцирует на гребне очередной волны, подобно радужной пленке, но ускользает от всех толкований, сопротивляется окончательной интерпретации, не затвердевает, принуждая читателя либо к бесконечной герменевтике, либо приглашая, не мудрствуя лукаво, отдаться гипнотическому потоку, покачиваясь в такт заданному ритму.