В лесу почивших слов

Под кронами высокими мы ходим. Елизавета Неклесса. «Я ловлю в далеком отголоске...»

* * *

Залог молчания – несоблюдение его;

Нечаянно оброненную фразой

Посеять можем больше мы заноз,

Чем пригодилось бы на сочный сноп обиды.

Молчание бывает как природа:

Вот дружелюбные зеленые поля,

Вот засвистели вслед кусты и дерева,

А вот немного солнечного кадмия,

Размытого, стекает из-за туч.

И похоронных яблонь акварель

В лесу почивших слов, цветущих выражений,

Вот дерево-молчание лежит,

Отговорившее, упавшее давно,

Уютный мох его лишь обнимает,

Как психики защитные слои,

И речи едкой, кислой и обидной

Из трещин расколовшейся коры

Победно прорастают молодые

Ярко-зеленые свежие кусты.

И это дерево цвело, сверкая, золотым

Многоголосием веток обнимая

Садящееся в центр поля солнце

(В сковороде жары румяный колобок),

И птицы заводные трепетали

В его руках, их горлышки под пальцем

Березовым с помолвочным кольцом.

И, разносясь, блистала, пела речь,

Речь – куст росистый, видный из окна,

Жемчужинный, жасминный, в каждой 

капле блик,

И бусами опутанный из гусениц, жуков

Потом она скапустилась, увяла, умерла,

Ничком упали стройные слова,

И в гордых сумерках после заката эры

Возможности сказать, возможности услышать,

Возможности ответить, наконец,

Цветет болезненно лишь злостный куст обиды.

Теперь оно лежит, ему-де надоело,

опята ложные осенние на нем

Вот лес великих слов, эпоха выражений,

Под кронами высокими мы ходим,

Траву здесь косим все не перекосим,

Темно так, что вблизи – и мелкое лишь видно

Срывать грибки с померкших, 

карминовых стволов,

В корзинку смутную свой складывать улов.

Песок ненужных фраз бы хорошо

Пустить, просеять через решето

И поросль размазать каблуками.

Залог молчания – несоблюдение его,

Закон природы – поболтав, захочешь помолчать

Я подарю тебе букетик добрых слов,

При встрече просятся они на язычок.

Засунь поглубже их в нагрудный свой кармашек,

Пусти на ветер, козочкам скорми.

* * *

Я жених, и я еда

Гости-рыбы, все сюда.

Помню, обезглавили меня,

Бросили в овраг, в пшеницу дикую,

Моих мыслей синее стекло

Расплескалось по хвощам да по лишайникам.

Помню, долго прела голова,

Тлея в лучах яркого заката,

Украшавшего ее венком из маков,

Приглашавшего гостей полюбоваться.

Прилетали насекомые толпою,

И надрывно застонали комары,

Зарычали плотоядные жуки,

Как осколки в темноте одни глаза.

А потом – как шлемом облепили,

Густо, как на форуме толклись,

В майский вечер опосля заката

На овине мне головушку ссекли.

* * *

Мы ракушки, на берег что волной

Слепящей вынесены / переливы в зное /,

Где водоросли / где искрится пыльца /,

Их изумрудные остывшие тела

В приливе ткани убегающей, холодной.

А мимо жизнь – машинок красных стая,

Высоток указательные пальцы

/что ночью вспыхнут множеством колец/,

Вот вечной улицы стихающий конец

Сливается с причалом у реки.

Вот и коралл ночной у магазина

Мигает лампочками, тысячей злых глаз,

И птичьи вьюги, проносясь по кроне,

Роняют желтые монетки-голоса.

Вот и коралл. Вот и звезда. Здесь змей аптеки

Захлопывается, устрица тепла,

Великолепие и тяжесть сентября.

Имеем лишь одно тебе сказать:

«Мы ракушки, мы бесконечно стары...

Другие мы, нас унесло из моря,

Из жизни пышной, словно хризантемы,

Отборной пены, тяжесть сентября».

Волны

Бывает, в темно-фиолетовую ночь,

Раскрывающуюся постепенно, будто роза,

Свет ложится рядом и замирает,

Блестя, словно кортик или кинжал.

И тогда предстают ее губы,

Теплые. Мягкие. Внутренности цветка,

Губы темноты, вишневые,

Медленно засасывают тебя, причмокивая,

Пока отблеск лампы трепыхается на стене.

Насаженный на иглу мотылек;

и вдруг ...