Продолжал любить из-за угла

Константин Ваншенкин. Оксфордский блокнот. Стихи 2010–2012. – М.: Текст, 2017. – 199 с.

Наверное, нет такого дома, где не было бы книжечки стихов Константина Ваншенкина. Нет такого человека в стране, который не знал бы песню, написанную им в соавторстве с композитором Эдуардом Колмановским «Я люблю тебя, жизнь». Именно эта песня ассоциируется у многих с гимном жизни, а значит, и России, подтверждая тот факт, что Ваншенкин – воистину народный поэт.

И вот у меня в руках книга впервые опубликованных стихов поэта с загадочным названием «Оксфордский блокнот». Нет, это не стихи о загранице. Константин Яковлевич никогда не бывал в Оксфорде. Просто на блокноте, который подарила ему дочь, был изображен Оксфордский университет. А стихи, как страницы дневника, настолько городские, что кажется, будто совсем не из оксфордского блокнота, а из московского: «Во льду реки дымящаяся прорубь,/ Московский день в морозной синеве./ А на Тверском бульваре сизый голубь/ У Пушкина сидит на голове».

Не знаю, любил ли он жизнь, но поэзию он любил больше жизни. Всегда, когда он говорил о стихах, его лицо озарялось каким-то высоким неземным светом, хотя на первый взгляд Константин Яковлевич был обыкновенным жителем Земли. Отсюда и это лирическое настроение, исполненное благодарной любви: «Я, все твое любя,/ В сложившейся судьбе,/ Благодарю тебя,/ Благодаря тебе».

Константин Ваншенкин – воистину народный поэт. Фото автора

Он обладал поразительной памятью, эрудицией, знал какие-то очень существенные детали времени и быта, которые мог знать только тот, за чьими плечами колоссальный жизненный и литературный опыт. Казалось бы, настолько традиционная стилистическая манера письма, но эти стихи и эту интонацию не спутаешь ни с чьей. Ее всегда можно узнать по выразительной внятности и конкретности поэтической мысли. Его стихотворная техника отличается отточенностью, жесткой безупречностью слога... Его наблюдательность можно сравнить с оптическим прицелом снайпера, который всегда попадает в цель. Он никогда не любил зря сорить словами. Именно поэтому с годами приблизился к высшей форме словесного совершенства, когда стихотворная строчка сжата до упора, как пружина часового механизма. Поражает плотность звуковой ткани и виртуозная инструментовка стиха, где каждая аллитерация – не самоцель, а средство поэтического высказывания: «В тень укрылся уличного тента,/ В сутолоку движущихся тел,/ Потому что видеть ее с кем-то,/ Он в который раз не захотел./ Бывшую и чуточку иную,/ Ту, что так безжалостно ушла,/ Он, ее мучительно ревнуя,/ Продолжал любить из-за угла».

Ваншенкин был человеком уединенным, далеким от общественного шума. Не любил эстрадных поэтов, был чужд публичной и пафосной декламации: «Зал был холоден и зол,/ Но при помощи студентов/ С верхних ярусов сошел/ Оползень аплодисментов».

Ему суждено было повидать много недостойного на своем веку, того, что лучше поэту не знать и не видеть вообще, но Константин Яковлевич прожил достойную жизнь, не вникая в интриги и лукавство литературной политики. Каждый его шаг – поступок не только поэтический, но и человеческий. Каждое его дыхание имеет огромное историческое значение. И его посмертный «Оксфордский блокнот» – последний подарок для подлинных ценителей настоящей поэзии.