От эпитета к глаголу

Что бы ни рушилось в жизни героя, он может спокойно идти домой, потому что там его любят. Александр Трифонов. Семья. 2016

Мы только лишь собранье 

данных

До чрезвычайности туманных.

Все это было бы «растекающимся по древу», стань оно обыкновенным ямбом вне сонетной формы. Своеобразная графоманская ловушка – и Попов обходит ее, возвращая мысли остроту и динамику, будто только что обнаруженную. Хайям, который упоминается в одном из сонетов и в стиле которого иногда прочитываются эти две последние строки, позавидовал бы… Причем хайямовский стиль интерпретируется Поповым не только в афористичности, но и в самой ироничной интонации. А в сборнике практически нет неиронично звучащих стихов, с иронии они либо начинаются:

Любить других? 

Нет, мне невмочь,

Любить себя, это, пожалуй,

Возможный выход, 

только в ночь,

Где ни любимой, ни державы…

либо иронией заканчиваются (хотя понять это можно лишь в контексте целого):

Никто не заставит меня 

замолчать

Ни духи, ни люди… я стану

Писать сообщения, 

просто кричать,

Промчусь, словно вихрь 

по экрану.

Я всем сообщу, достучусь, 

донесу

Простейшую мысль до любого,

Пусть будет он в море, в полях

 иль в лесу,

Смутит его мощное слово.

О том, что мы смертны, 

и близок конец,

Никто не избегнет той доли,

Какой бы он ни был 

себе молодец,

Живет он не долее моли.

И тут за всю правду мою 

и за труд

В психушку меня, 

к сожаленью, запрут.

Михаил Попов. Сонеты. – М.: Академика, 2025. – 210 с.

Тем более о смерти, о близости которой, как к себе самому, так и к каждому человеку в частности, постоянно пытается убедить нас лирический герой. Конечность и обозримость всего – по сути, лейтмотив сборника, и если приглядеться, то проблема умирания, после жизни и во время нее, становится призмой, через которую просматривается весь остальной мир.

Что ж, жизнь не деготь 

и не мед.

Вообще, мне кажется, 

я мертв.

Обреченность перед смертью может объясняться ее необозримостью, в отличие от жизни. Вкэлючая творческий путь, который не оправдал своих первоначальных ожиданий:

Ни денег, ни авторитета,

Одни помарки вкривь и вкось…

Интересно уже то, что у лирического героя явно было и остается ощущение важности собственного предназначения. Было ли оно продиктовано призванием пера или призванием неба – оно всегда с оттенком невыполненности, пониманием собственного «недо-». Но само осознание этого становится основой личностного достоинства:

...Ты невостребованный раем

Земли случайный гражданин.

А между тем ты центр мира,

И о тебе хлопочет лира.

И поди пойми, кто этот герой Попова: второстепенный персонаж на первых ролях или главный герой на вторых? И так, и эдак, смотря с какой стороны. Первые роли предполагают полноценное внимание зрителя, а такого, судя по всему, не случилось. Но зритель, как мы поняли с самого начала, и не столь важен. Внимание к себе, с которым живет герой, идет в первую очередь от понимания ответственности перед своим даром, который он получил, в соответствии с которым выстроил свою жизнь. И видимый неуспех жизни становится бичом сомнений: а выполнена ли ответственность перед призванием, и не попусту ли на это потрачена жизнь?

...Вообще ни разу не решился

Вдруг выкинуть такой 

кундштюк,

Чтоб мир ужасно 

всполошился…

Нужно обладать отсутствием самомнения, чтобы такое написать. И подобная попытка смирения во всем: в той же иронии, в тех же сомнениях, в тех же мыслях о смерти и умирании. Но от нее до полной обреченности – расстояние одного выдоха, что само по себе очень по-русски, как оправдание карамазовской формулы широты русской души, как соединение полярностей.

Да, правила не сложные. 

Живешь,

Пока не умер. Вот и все 

секреты.

Гнезда на этом свете 

не совьешь,

Так говорят великие поэты.

Вера героя, способная вывести из этой полярности, находится в неопределенном положении. К ней в стихах то приходишь, то сомневаешься в ее необходимости, то вообще не знаешь, где найти ей место. И все-таки она есть, но каждый раз как бы проходит проверку. Точнее, не сама она, а герой, который не всегда находит в себе силы верить или же нет. Иначе не противоречили бы друг другу строки: «Уверуй, шепчет мне жена и // Все друзья. Зачем, я знаю?» и «Мы люди, любит нас Господь, // Мы не гордыней обуяны, // Мы его кровь, мы его плоть». И единственное, в чем не сомневается (подчас иронизирует, но не сомневается) «очень мыслящий тростник», как сам себя назвал лирический герой, так это в любви. Возникает даже ощущение: что бы ни рушилось в жизни героя, он может спокойно идти домой, потому что там его любят и любовь эту закрепили не одним десятком лет. Она тоже проходит проверку, но между людьми как будто больше шансов, чем между человеком и космосом:

Любовь проходит жизни морок,

И осыпается краса,

Когда тебе и мне за сорок,

И мы не верим в чудеса.

И в этот самый миг неверья,

Любовь заходит, хлопнув 

дверью.

Поэтому герою легче надеяться на нее и этой надеждой ускользать от обреченности, от конечности окружающего и способностью любить оправдывать свою жизнь, как одной, но наверняка выполненной миссией.

Но стоит ли сомневаться в выполненности своего творческого призвания, если жизнь принесла такой результат? Не является ли это главной целью любого дара – привести к способности любить? Герою это наверняка известно… И простота, с которой говорится об этом, становится только подтверждением. Не зря строки Попова умышленно лишены всякой намеренной «поэтичности», он не идет за живописностью, его интересует смысл, причем в той парадигме, в которой он соприкасается с видимым и неприкрыто правдивым миром. При всем ощущаемом трагизме, при всей обозримости происходящего – ему есть на что надеяться, есть кого любить, есть ради чего жить дальше и о чем продолжать мыслить. Остается надеяться, чтобы это поняли мы.