Анна Шаргунова Роман Сенчин пишет книги с остервенелым социальным содержанием.
Впервые я его увидела во время дискуссии, затеянной газетой "Литературная Россия". Он был в резиновых сапогах, траченной куртенке и напоминал рыбака. Речь шла о литературном процессе: есть ли таковой в принципе, куда идем и что будет с нами завтра? Сенчину выпала честь говорить первому. Он встал и набубнил, что литература есть, в провинции много открылось журналов, все читают и, главное, пишут! Я-то разглагольствовала сидя, несла что-то неудобоваримое о французских экзистенциалистах, в частности о Бланшо, и в короткий срок восстановила Сенчина против себя. Не одного его, кстати сказать. Поддержал мои речи только юный критик Эрнест Султанов, видимо, в силу собственной склонности к галиматье.
Присутствовали также девочки из труднопроизносимых населенных пунктов, которые жаловались на засилье кавказцев. Но литературно меня интересовал, конечно, Сенчин. Я даже набралась мужества кое-что из него прочесть. Скажем, роман "Минус" - для начала. Мой папа уже несколько месяцев сражался с "Минусом" из-за необходимости хоть что-то печатать в "Роман-газете". Я поинтересовалась: как романчик? Папа рассказал, что действие сосредоточено в комнатах общаги, где все зверски пьют и ведут околофилософские разговоры. К своей чести, я ознакомилась с тяжкими буднями общажников, и это напомнило мне горьковскую пьесу "Мещане". Но если Алексей Максимычу удалось нарисовать картину скуки обывательского существования, то Сенчин сделал значительный рывок: получилось не только скуку показать, но и написать скучно. Талант, поняла я.
Потом на меня набросились "Афинские ночи" и рассказы, опубликованные в альманахе с алкогольным названием "Литросс". И там и там всех попеременно рвало, ели исключительно макароны, а маленькие девочки спасались от милиционеров, пряча на груди порнографию. Здорово было, когда поезд подошел "со звуком взорвавшейся мины", но я нашла этот поезд у Лимонова, и стало опять как-то мрачно. Мрачность, нахмуренность - это принципиальные свойства сенчинской прозы. Еще нищета, конечно. Создается впечатление, что с деньгами, прям, караул, ну, негде взять эти мерзкие бумажки, и все тут. Герои текстов заняты в каких-то странных, постсоветских производствах. Они неудержимо сливаются со своей профессией. Они - менты, бомжи, уличные торговцы, аудиторы продуктовых магазинов, и не без налета образованности! Кто-то в Литинституте поучился, кто-то вообще художник, другой на память цитирует километр высокой поэзии. При этом персонажи не выпускают из головы главную мысль: как бы добраться до такого городка, где с пятисоткой ходишь барином?
Трудно возразить Роману Сенчину по поводу неблагородной "правды жизни" с ее грязными половиками, тараканами и темнотой. Дело лишь в том, что эта правда нуждается в осмыслении, до которого Сенчин никак не дорастет. Его тексты не лишены привлекательности, но их уровень - на грани физиологического очерка. Может статься, этим объясняется необычайная страсть к описанию телесных коллизий. Очень ярко в "Минусе" мастурбируют: один тихоня даже обмотал свой орган простыней, чтобы не разбрызгивалось. Неудалый бизнесмен из "Нубука" заразил подружку гонореей - что тут скажешь, в жизни и похуже случается. Другой вопрос, в чем смысл?
Дискуссия в "Литературной России", помнится, закончилась тем, что заводила - В.В. Огрызко - вырвал из диктофона кассету и передал для расшифровки не то Роману Сенчину, не то Илье Кочергину. Эрнест Султанов спортивно убежал, а я в числе прочих отправилась в чуланчик, где какой-то юноша, оскалившись, выворачивал из шампанского пробку. Выпили по глоточку и закусили конфетами. Меня уже все отчетливо возненавидели и пришлось ретироваться. А когда через неделю вышла газета, там на фотографии возвышался Сенчин с посохом, и в моей речи Бланшо фигурировал как "Бушон".
Ну, не слышали они про последнего человека.
