0
3328
Газета Внеклассное чтение Интернет-версия

15.03.2007 00:00:00

Поэт и клоун

Виктор Кузнецов

Об авторе: Виктор Владимирович Кузнецов - литературный критик.

Тэги: глазков, самиздат, стихи


Поэт Николай Глазков (1919–1979) никогда не был диссидентом или критиком советской власти. Но именно он ввел в обиход слово «самиздат», точнее – «самсебяиздат». Так он называл еще до войны рукописные книжечки, любовно переплетенные друзьями. Впрочем, нередко рисунки к ним делали такие художники, как Александр Тышлер или Давид Штеренберг...

Николай Глазков не был также «эскапистом», уходившим от жизни в чистое искусство. Но он жил так, как может жить только самый свободный из людей – поэт. А жизнь Николая Глазкова была, перефразируя Клаузевица, продолжением поэзии иными средствами. «Я иду по улице, мир перед глазами, и стихи стихуются совершенно сами...»

Многие, кто отродясь не слышал имя Николай Глазков, знают его стихи, ставшие народной мудростью. «Я на мир взираю из-под столика, / Век двадцатый – век необычайный: / Чем столетье интересней для историка, / Тем для современника печальнее». А сочиненное им еще до войны самое короткое в русской поэзии четверостишие: «Мы – умы, а вы – увы!»

Естественность – основная черта Николая Глазкова в стихах и в жизни. Привыкшие к нормативам, канонам, условностям и т.п. редакторы, критики и сограждане редко могли понять и принять это его свойство. Глазков писал предельно простым языком, что и раздражало ревнителей чистоты жанра. «Шебуршит колючий снег. В стужу и во мраке / Мерзнет бедный человек – / лучший друг собаки».

Прелести таких «краткостиший» с их незамутненной чистотой восприятия не могли оценить ни присяжные эстеты, ни так называемые друзья народа. Тем более неприемлемой считалась манера Глазкова ходить в ботинках без шнурков или купаться в любом близлежащем водоеме (в Алма-Ате таковым оказался гостиничный фонтан).

В Союз писателей его приняли на 42-м году жизни, хотя все поэты знали его стихи наизусть, а многие просто тянули его строчки в свои сборники. До самой смерти Глазков издал с десяток книг, но это была верхушка айсберга, наиболее проходимое. Настоящего Глазкова стали издавать только в середине 80-х.

Был, впрочем, один документ, которым Николай Иванович весьма гордился – членский билет Географического общества, основанного еще в 1845 году. После войны Глазков ради заработка ездил по Союзу, печатался в районках. И это переросло в страсть к путешествиям, к изучению страны.

Особенно полюбил Глазков Якутию и даже сам стал походить на якута – скуластый, слегка раскосый, с узенькой бородкой...

Поражает, как стремительно юный Коля Глазков ворвался в поэзию. Его стихи конца 30-х написаны рукой зрелого мастера, впрочем, он ведь начал писать лет в восемь-девять. А кроме мастерства была еще смелость думать, говорить и действовать не так, как полагалось в те годы...

Вот одно из самых ранних стихотворений Николая Глазкова – «Ворон». Вначале это не более чем парафраз Эдгара По: автор спрашивает птицу, будет ли он богат, любим и т.д. Разумеется, на все следует ответ «Никогда», даже на вопрос, будет ли коммунизм. А потом:

Я спросил: «Какие в Чили
Существуют города?»
Он ответил: «Никогда!»,
И его разоблачили!

Что это – лукавая пародия, поучительная басня или же нечто большее? Надо иметь в виду, что отец Николая Глазкова, адвокат и большевик, в тот год сгинул в ГУЛАГе. И тогда стихи приобретают зловещий смысл, напоминая о дьявольских сеансах провокаций, «разоблачений» и самооговоров...

Юный поэт еще с первого курса Московского пединститута имел у одних репутацию гения, у других – шута. «Я поэт или клоун? Я смешон или нет? – спрашивал он много позже сам себя. И отвечал: – Посмотреть если в корень – клоун тоже поэт!» Имидж (как теперь сказали бы) юродивого мешал ему пробиться в печать: вплоть до конца 50-х он жил переводами, а еще раньше кормился пилкой дров. Но эта же маска позволяла Глазкову говорить много такого, за что иначе он мог бы пойти по следам отца...

В одной довоенной анкете для друзей Николай сообщает о своем мировоззрении – «христианство, марксизм, футуризм». В самом деле, среди его ранних поэм есть звучащие очень по-христиански, хотя слово «бог» там почти не упоминается. Разве что в таком контексте:

Господи, благослови Советы,
Защити страну от высших рас,
Потому что все Твои заветы
Нарушает Гитлер чаще нас...

Поэмы Глазкова – это по сути большие блоки четверостиший, довольно условно объединенных общей темой. «Краткость – единственная сестра таланта!» – любил он повторять, и «краткостишия» писал всю жизнь. Многие из них существуют в разных вариантах, нередко их можно найти в поэмах или в балладах – целиком или частично. «Сам себе издатель, редактор и спецкор», Глазков мог такое позволить. Он был еще много чем «сам себе». Хозяин одной из самых гостеприимных московских квартир, Николай Иванович притягивал к себе и чтением стихов, и разговорами на самые разные темы (он знал наизусть и «Историю» Ключевского, и таблицу Менделеева), и турнирами по шахматам, и состязаниями по уральской борьбе (что ныне зовут армрестлингом)... Самим собой оставался Глазков и в кино – у Тарковского в «Рублеве» он снялся в роли Летающего мужика, а в «Особенном человеке» Веры Строевой готовился играть Достоевского. Увы, первую из этих работ прервал перелом ноги, и роль вышла вдвое короче, а второй фильм вообще запретили, боясь намека на «пражскую весну».

Многое из того, что говорил и делал Николай Глазков, еще предстоит осмыслить. Вот, казалось бы, чудаческая идея – собрать подписи под обращением в Верховный Совет СССР, чтобы 64-й день каждого года объявить Днем шахматиста. Но если посчитать, то выйдет 5 марта! А персидское «шах мат», как известно, означает «царь умер»...

Его чуткость к слову повсюду натыкалась на языковые парадоксы. Студент литфака, Глазков ходил на военную подготовку в садик Мандельштама – названный в честь физика, но какой поэт мог ходить строем в таком саду? Летом сорок четвертого он сообщает друзьям, что вместе с Красной Армией «взял Лиду» – только не город в Белоруссии, а жену. Первый брак был недолгим, зато со второй женой по имени Росина он счастливо прожил четверть века. Лишь в середине 1970-х омрачил жизнь переезд с Арбата на Аминьевское шоссе. Место оказалось шумным, и Глазковы долго хлопотали о другом районе. Наконец пришла бумага: «Вопрос решен положительно». А это, вспоминала Росина Моисеевна, был день положения поэта во гроб.


Комментарии для элемента не найдены.

Читайте также


Получение гражданства РФ для соотечественников из Прибалтики Госдума обсудит осенью

Получение гражданства РФ для соотечественников из Прибалтики Госдума обсудит осенью

0
323
Верховный суд высказался за приватность осужденных

Верховный суд высказался за приватность осужденных

Екатерина Трифонова

Подтверждено, что зэкам тоже необходимо пространство для уединения

0
707
КПРФ прощается с несистемной оппозицией

КПРФ прощается с несистемной оппозицией

Дарья Гармоненко

Коммунисты пытаются взять под контроль потерянный после Жириновского электорат ЛДПР

0
879
Российские волонтеры начали доставку гуманитарных грузов в подконтрольные села Николаевской области

Российские волонтеры начали доставку гуманитарных грузов в подконтрольные села Николаевской области

0
439

Другие новости