Борис Колымагин
Фото сайта Vecteezy
Актуальная поэзия часто работает с «возвышенным». Некрасовский «восторг», который вызывают хорошие стихи, «бред» (быстрые переключения смысловых планов) Олега Асиновского, пустые страницы Геннадия Айги с одиноко стоящими словами, акции Андрея Монастырского говорят именно об этом.
Иммануил Кант, разделивший в «Критике способности суждения» прекрасное и возвышенное, не проясняет последнее понятие. Оно остается смутным, непроявленным и захватывает как минимум две разные области – искусства и религии.
В религии, как замечает религиовед и теолог XX века Рудольф Отто, возвышенное играет роль «схемы», благодаря которой мы попадаем из профанного в сакральное. В литературе, однако, все гораздо сложнее. Мы касаемся чего-то таинственного, священного, приближаясь к нему именно с эстетической стороны. Да и само явление возвышенного принадлежит эстетике.
В поэзии выход в сакральное осуществляется посредством не теологии, рассудочно ясных принципов, а темных начал, которые не проговариваются, а чувствуются. Возьмем, к примеру, стихотворение «Черный ворон в сумраке снежном» Александра Блока. Страшный мир – поцелуев бред, торопливый полет комет – утягивает в нуменозное, принадлежащее миру иному. И не только картиной, передачей переживания, но и ритмом, музыкой.
Этот мир притягивает и страшит. Он демонический, в смысле даймона Сократа или демона Лермонтова и Врубеля. Демоническое не расщеплено на Бога и сатану. Оно плавает в области невыразимого.
Демоническое не негативно, оно – булгаковский Воланд, а не бес. В Воланде действует парадокс, а не антиномия, в то время как в бесе – чистая деструкция. Здесь, быть может, уместно вспомнить о египетском божестве Бесе – карлике, покровителе семьи, хранителе очага и защитнике от злых духов. Веселое такое божество.
Лексические пятна, музыка, прерывистое дыхание – все служит у Блока неясному символу другого. Другого в смысле рокового, ибо человек, вовлеченный в блоковский карнавал, не в состоянии выскочить из него безболезненно. Встреча со священным – а это мы знаем из Библии – ведет либо к смерти, либо к пути, который человек сам уже не выбирает.
Чудо в стихах возникает там, где антропология пересекается с иррациональным. Иначе говоря, то, что мы называем чудом, указывает на присутствие в тексте священного. Особый трепет, особая музыкальность – вот что пленяет.
Попытка привязать поэзию к человеческим переживаниям и мыслям результативна лишь на малом отрезке, потому что литература не сводима к содержанию. В поэзии звучит особого рода музыка, не в смысле просодии и тональности, а в смысле иррациональности, которая опирается на ритмические узоры и всегда на личную недоговоренность. Музыка уводит нас от нас в нашем естественном состоянии. Конечно, в каких-то текстах обнаруживается связь поэзии с нашим обыденным Я. Но чаще всего это Я спрятано, как спрятан человек вообще, с его порывами и раздумьями. Поэзия чаще скрывает человеческую душу, чем обнаруживает ее, и переводит разговор на сакральный уровень.
Нередко сакральные переживания завернуты в оболочку возвышенного. Это видно по стихотворению Олега Чухонцева «В паводок». Весной 1964 года в Павловском Посаде автор оказывается рядом с церковными руинами, и его охватывает странное чувство:
оглянусь на пустырь мирозданья,
подымусь над своей же тщетой,
и – внезапно – займется дыханье,
и – язык обожжет немотой.
Там, где погруженная в себя душа одновременно открывается впечатлениям внешнего мира, она способна пережить чувства чего-то, превосходящего эмпирическую действительность. И появляются интуиции, кои можно назвать созерцаниями. Их много у Айги. Это подвижные созерцания, потому что они уходят в динамическое молчание:
и говорит не тот кто Словом не бывал
а тот хождения которого
как пребывание идеи-хлеба в мире
она проста такою Простотой
что больше говорим – кружа вокруг молчания
и иссякая дополняема
от веяния людских небес средь судеб
и дар-как-хлеб – трудящееся Слово
в вас золотится входит
(горЯ – единство безотчетно)
Если мы стоим на скале во время шторма, мы способны ощутить величие происходящего (окажись мы в этот момент на парусном суденышке в море, мы бы боролись за свою жизнь и ни о чем возвышенном даже не задумывались). Если мы стоим на скале «речи, чего она хочет», то способны почувствовать иррациональное. Иррациональное никак не есть «неведомое» или «неизвестное». Будь это так, оно бы нас просто не касалось. Мы узнаем его как знакомое, оно не чуждо человеку. Вслед за Отто мы можем сказать, что у нас есть какая-то смутная идея возвышенного, равно как и принцип наложения ее на картину реальности – иначе не было бы возможно даже простейшее переживание возвышенного.
Возвышенное в стихах ведет нас к сакральному, но не посредством «схемы», а посредством слова. Это особое слово, не привязанное к «содержанию», к набору четко очерченных предметов культа и мифологии.
Любопытно, что религиозная поэзия советского андеграунда в лице Александра Величанского, Юрия Кублановского, Виктора Кривулина, Олега Охапкина, Сергея Стратановского о культе говорила мало, однако создала и свой месяцеслов, и свою интерпретацию Писания. Современная религиозная поэзия, ориентированная на культ, многое пересказывает буквально, но выход в сакральное сильно ограничен. Похоже, она утратила внутренний нерв, превратилась в стихи на заданную тему. Чтобы вернуть ей ее значение, требуется вернуть значение религиозному как той почве, которая является для нас пробужденной. Какие-то попытки в эту сторону сделаны Сергеем Кругловым, Натальей Черных, Константином Кравцовым, но, если иметь в виду в целом опыт нуминозного в русской классике, они довольно скромные. Однако возвышенное, как эстетическое хождение над бездной, говорит, что ветер способен разорвать существующий горизонт. Вопрос в том, как поймать в паруса свежий ветер.