И женщины цветистые в полях

Крестьянка Кулакова. Фото предоставлено пресс-службой РАХ

Народный художник РФ, действительный член РАХ Вадим Кулаков известен работами монументальными, но на юбилейной выставке про них не говорят – выбрали то, что меньше и даже еще меньше: около сотни картин с небольшим вкраплением графики.

Чтение послужного списка, как и перечисление регалий, – часть, меньше всего нужная юбиляру, но неизбежная при публичном чествовании. Окончив живописный факультет Суриковки, где среди учителей были Курилко и Соколов-Скаля, Дейнека и Курилко-Рюмин, Вадим Кулаков стал трудиться на поприще монументального искусства. От росписи «Театр» для монреальской Экспо-67 до мозаик в фойе Рязанского театра кукол, от оформления московских гостиниц до фасадной мозаики храма Малого Вознесения на Большой Никитской (того самого, что рядом с консерваторией, а зовется храмом Малого Вознесения, поскольку Большим Вознесением стал более поздний храм Вознесения в Сторожах, что у Никитских ворот, в котором Александр Сергеевич венчался с Натальей Николаевной, но это – другой сюжет). И еще Кулаков – декан факультета живописи Московской академии образования Натальи Нестеровой. Словом, человек широкого профиля.

И, судя по станковой его живописи, большой жизнелюб. На картинах – а в залах в основном вещи нулевых годов – появляются преимущественно женщины. Тут и мотив трех граций перепевается, когда три «Красивые. Нарядные» (так называется холст) в цветных платьях с модными геометрическими принтами стоят себе на фоне горизонта, и в поле женщины работают (такие, что и коня на скаку остановить могут, но у Кулакова они вообще-то больше мечтательницы), и коров ведут, а кто-то вон обнаженная спит. Даже свой автопортрет Кулаков на выставку дал с обнаженными: идет художник, на полу один холст с нагой красавицей, а в руках – другой.

Кулаков пишет пастозно, и ощущение, что пока он эдак краску кладет, в голове его обыкновенные картинки деревенской жизни или обычные натюрморты получают замес чуть фантастический, когда краски становятся ярче, а предметы и плоскости то и дело начинают подпрыгивать. Женщины в «Красном пейзаже» взывают к красному солнцу, мальчик в «Детстве» едет на длинноногой, выше леса с церквушкой, лошади – и она не в яблоках, а в облаках. Натюрморты, перепевая манеру авангардистов, уплощают столешницы, ставя их будто на дыбы, и россыпь предметов делают декоративным ковром. Художник вообще над картиной работает, будто шьет лоскутное одеяло, увлекаясь тем, как цветовые пятна ложатся на холст, какую композицию образуют герои, которые даже если и бегут, все равно застылые, как на аппликации, потому что они – часть декоративного целого. Такое декоративное целое получается в черно-белой гравюре (жаль, что на выставке мало графики), когда тонкие линии офорта и акватинты, то сгущаясь, то разрежаясь, образуют нагромождения вещей в интерьере – с какими-то рамами, столом и статуэткой кенгуру, с непременным силуэтом кошки, тельце которой дробится на тень и реальность – и с «Лучом света», что проник в этот мирок новым героем. В картинах – картинках жизни, которые Кулаков допридумывает, дорасцвечивает, стиль узнаваем. И предсказуем. Впрочем, этим персонажам все равно – у них своя самодостаточная жизнь.