Курентзис принес Бетховена в каждый дом

Пятой симфонией Курентзис открыл серию записей бетховенской музыки. Фото со страницы MusicAeterna в Facebook

Звукозаписывающая компания Sony Classical выпустила первую запись Теодора Курентзиса и оркестра MusicAeterna из бетховенской антологии. Это Пятая симфония, чей гуманистический посыл необходим сегодня как никогда.

Эта и последующие записи (осенью Пятая выйдет на диске, а вслед за ней ожидается Седьмая) несомненно войдут в мировую Бетховениану, пусть и не как эталонные, но словно открывающие партитуру давно известной музыки с неизвестной стороны. Бетховена Курентзис презентует несколько лет. Его интерпретация Пятой была предметом баталий между профессионалами, где одна партия, разумеется, отстаивала позицию «это не Бетховен» (действительно, у нас так еще никто не играл), другая отстаивала право нестандартного подхода маэстро к классической партитуре. Впрочем, ничего нового в российскую «курентзисиану» спор не добавил. Но живые концерты – это нервы, влияние ситуации и прочих вводных. А потому при темпах, которые маэстро – в соответствии с авторскими указаниями – выбирает, и плотности событий, которыми он насыщает исполнение (или которые «вынимает» из той же партитуры), Пятая, в частности, не всегда была ровной. Исполнители входили в раж, слушатели захлебывались от восторга или раздражения, теряя главное – детали. Запись – другое дело.

Курентзис ориентируется на небольшой состав оркестра, отчего фактура становится прозрачнее, слышны каждый голос, подголосок. И вдруг отчетливо слышишь то, что раньше знал скорее в теории. А именно, что заглавный мотив пронизывает практически всю партитуру, постоянно напоминая о себе – интонационно, ритмически. Особенно запоминается он у литавр в кратком переходе от скерцо к четвертой части, словно включающий механизм спасения, за считаные секунды возвращая музыкальную ткань из небытия к яркому до-мажорному трезвучию главной темы финала.

Запоминается этот момент, собственно, как и вся реприза скерцо, словно в тревожной растерянности уходящая на пианиссимо. А между нот, как призвук, звучит еще один голос – пиццикато на жильных струнах дает эффект глухого постукивания, словно есть здесь еще кто-то (призрак, а может, судьба?).

К слову, в интерпретации Курентзиса его смело можно назвать мотивом судьбы. Только скорее это не фатум, которому нужно противостоять, а сам человек – волевой, даже страстный, готовый встретить невзгоды лицом к лицу. В каком-то смысле это портрет самого Бетховена – добавим еще чуткость (но не сентиментальность).

Курентзис трактует Бетховена как истинный пассионарий, заостряя динамические контрасты до такой степени, что невольно вспоминаешь начало разработки из Шестой симфонии Чайковского, где бездыханное пиано внезапно сменяется оглушающим фортиссимо. И темповые – быстрые части оттеняет слишком (по отношению к привычным со школьной скамьи темпам) медленная вторая, построенная на усиленном образном контрасте. Здесь первая тема вариаций развивается по лирическому вектору, вторая же – стремится к торжественному маршу финала, гимну человеколюбия и стойкости духа.