Елизавета Авдошина
Светлана Колпакова и Сергей Епишев в спектакле – центральные персоны. Фото агентства «Москва»
К юбилею возникла необходимость пополнить в репертуаре «собрание сочинений» главного автора Художественного театра. Выбор был почти предопределен – новые версии «Чайки» и «Трех сестер» уже шли, так что Денис Азаров оставшимся комедии и драме («Вишневый сад», «Иванов») предпочел «сцены из деревенской жизни», пьесе, также важной для истории МХАТа постановкой Олега Ефремова.
Премьера на историю и кумиров сцены не оглядывается, режиссер ставит ее «свободным росчерком пера»: визуально приближает к эпохе (действие происходит все так же в усадьбе, на деревянной террасе, подмостки усыпаны стружкой), но наделяет героев современными чувствами, точнее, современными формами их выражения – и чувственные поцелуи взаправду, и пьяный дебош на широкую ногу; ставит близко к тексту и в то же время в некоем обобщенном современном театральном контексте, где классический текст почему-то обязательно должен вспарываться иронией, чаще оказывающейся несмешной. Дворовые люди и полногрудые крестьянки в усадьбе Войницких заняты разучиванием балетных па в белых пачках и кирзовых сапогах под предводительством молодящейся maman (Дарья Юрская), как бы наглядно демонстрируя нелепость прививки науки естественному течению жизни.
Режиссер вообще увлекается скорее наглядностью – внешней формой, но не нутряным содержанием. Ленивое течение времени в усадьбе отражается в липкой струе меда, которую раз за разом льет из ложечки няня, сидящая за остывающим самоваром. Сценография Николая Симонова собирает расхожие меланхолические образы – серебристые луны ходят сквозь дощатый лес, снизу их окутывает театральный туман, во втором акте сцена распахивается выпотрошенными от книг шкафами. Взаимоотношения обитателей усадьбы явлены уже в актерской фактуре. Дядя Ваня (Сергей Епишев) выше всех на две головы. Елена Андреевна (Светлана Колпакова), сердце любовного треугольника, – дородная, аппетитная и витальная. Профессор Серебряков Авангарда Леонтьева на их фоне особенно комичен – этакий маленький и сухонький домашний тиран, поучающий всех банальными сентенциями, но в исполнении народного артиста по-своему обаятельный в корявых остротах и младенческих капризах. Астров (Павел Чинарев) сильно молод и импульсивен, этим режиссер и старается объяснить его душевные метания, но больше в этой роли скоморошьего ерничанья, чем надлома драмы, зато мужской харизмы актеру не занимать.
В отсутствие новой режиссерской концепции спектакль распадается на отдельные сцены и роли – более или менее удачные, и женские даже оказываются сильнее. Ясной, узнаваемой Сони в исполнении Дарьи Трухиной, недавней, но уже крепкой дебютантки на академической сцене, и особенно Елены Андреевны. В этой роли сломан типаж: вместо томной и холодной героини появляется яркая характерность актрисы Колпаковой.
Румяная, с огоньком в глазах, энергичными кудряшками в прическе и в роскошных платьях, Елена Андреевна честно готова исполнять свой долг – ходить за больным мужем, жить с ним в глуши после консерватории и столицы, даже извиняясь перед окружающими из-за своего незнания деревни. С простотой и достоинством она отказывает дяде Ване, инфантильному «мальчишке», уткнувшемуся в ее «материнскую» грудь, с уверенностью удерживается от любовной коллизии, предложенной Астровым. Елена Андреевна тут неожиданно становится центральной героиней – в ее теплом, очищающем присутствии каждый жаждет раскрыть свою истинную суть и свое одиночество. Ее любовь рождается от женского восхищения: когда-то она полюбила Серебрякова за полет мысли, «свободную голову», а теперь искренне по тем же причинам, причинам редкости таланта, увлеклась ровесником Астровым. И так понимающе и злободневно она говорит: «Талантливый человек в России не может быть чистеньким».
Дядя Ваня Сергея Епишева ломок, даже истеричен, но его трагедия жизни остается так же холодна для зрителя, как и рассеивающийся над сценой туман. Парадокс, но уже не первый тандем прекрасного артиста с режиссером Азаровым оказывается холостым выстрелом, словно они не чувствуют друг друга: в минувшем сезоне Епишев сыграл Чичикова в его «Мертвых душах» Театра Романа Виктюка. И новое в известных образах не сказано, да и старые истины как будто проходят мимо в игре артиста, создающего в этих работах номинальные образы. А вот приглашенная на роль старой няньки Ирина Выборнова из Театра им. Гоголя (отдельно радостно за то, что режиссер вытягивает ее из прозябания при новом руководстве), конечно, в эпизодической роли пространства для размаха не имеет. Но задает точную краску в спектакле своим умиротворяющим бархатистым тембром, молчаливым присутствием на сцене, а их краткий предфинальный диалог с чуть не плачущим от прозвища «приживал» Телегиным в дурацкой ушанке (Иван Дергачев) отдаленно отзывается чеховской щемящей нотой.
Выхолощенная сценическая красота спектакля потопляет под собой чеховское подводное течение, режиссер то теряет единую нить, то уходит в водевильность, текст проговаривается снова, но в то, что «зло земное и страдания потонут в милосердии», уже никто не верит. Напрашивается невольное сравнение с «Чайкой» Льва Додина, где аскетизм внешней формы лишь обрамляет интеллектуальную и энергетическую заряженность жизни внутренней, а не наоборот – буквально до искр и зримых токов. Для обоих спектаклей, что важно, сегодня оказывается звучащей чеховская антитеза жизни и искусства (жизни умозрительной, искусственной) – и конечной бесплодности последнего.
