Елизавета Авдошина
Булгаковская меланхолия инкрустирована в фарсовый мир Сервантеса. Фото Александры Торгушниковой/МХТ
Премьера приурочена к юбилею Михаила Булгакова – в 2026 году исполняется 135 лет со дня его рождения. Действие спектакля происходит в конце 1930-х годов, в условном советском театре, где идут репетиции «Дон Кихота» – инсценировка знаменитого испанского романа стала одним из последних произведений драматурга. Актеры на сцене гримируются, участвуют в биомеханических тренингах, сражаются копьями, спасаются от ожившего крокодила – и смотрят кино.
Николай Рощин, ныне штатный режиссер МХТ им. Чехова, вернувшийся в Москву после почти 10-летия службы в Александринском театре, продолжает исследовать на сцене ХХ век. Его стиль – гипертеатральный и узнаваемый, наконец плотно вернул в столичную повестку пространство интеллектуального театра, что не может не радовать среди обилия порой сценического «фастфуда» в Москве. Театр Рощина – театр сложного материала, неброских, но хитро устроенных в смысле внешних образов форм, буквально начиненный эффектной машинерией, которую постановщик всегда использует в качестве игры в старинный театр, чтобы создать осязаемую иллюзию двух миров на сцене. Наследуя театральным авангардистам, режиссер утверждает театр не только как инструмент диалога с реальностью, но и как саму плоть реальности. Тут, правда, часто кроется самая непрочная ниточка: иногда режиссер так заигрывается, что порой сложно увязать весь предъявленный монтаж аттракционов.
Но к «Дон Кихоту» это не относится. Спектакль воздушный, несмотря на сложное устройство: «театр в театре» (прием, любимый и самим Булгаковым) обязывает актеров к многозадачному выходу на сцену – с открытой сменой костюма и самостоятельным управлением декорацией; веселый в театральном смысле, когда комическое рождается из духа старого театра, из площадного гротеска; и трагический по своей сути – Булгаков в странствия Дон Кихота в поисках высшей справедливости зашифровал свою биографию. И булгаковская меланхолия в спектакле с акварельной легкостью инкрустирована в фарсовый мир Сервантеса.
В МХТ им. Чехова Рощин последовательно остановился на эпохе 1930-х годов и ее театральной летописи. Первой постановкой стал «Самоубийца» Николая Эрдмана (2024): пьеса в свое время так и не вышла на сцене Художественного театра, когда ею заинтересовался Станиславский (1931), так как цензурное разрешение, даже запрошенное напрямую у Сталина, не было тогда получено. Сюжет колоритно раскрывает саму эпоху: абсурдная комедия показывает маленького человека нового советского государства, который не может себе позволить не только думать самостоятельно и свободно, но даже распорядиться собственной жизнью и смертью.
В 1937-м Михаил Булгаков, чьи пьесы уже были запрещены для исполнения, отказался писать для сцены, называя попытки в таком положении сочинять для драматических театров «чистейшим донкихотством». Но вскоре Вахтанговский театр заказывает ему инсценировку романа Сервантеса. Правда, даже такую «безобидную» литературную пьесу с афиши в итоге сместили – театр намеренно затягивал премьеру. При жизни Булгаков так ее на сцене и не увидел.
Свое состояние он формулировал в 1930-м в письме Сталину: «Невозможность писать равносильна для меня погребению заживо». В 1939-м жена Елена Сергеевна в дневнике описывала его настроение схоже: «М.А. сказал, что чувствует себя, как утопленный человек, – лежит на берегу, волны перекатываются через него». «Дон Кихот» МХТ им. Чехова начинается со сцены, где книги из библиотеки рыцаря печального образа отправляют в шредер, а заканчивается тем, что Дон Кихот укладывается в подобие саркофага.
Пепельно-серый, словно со старой фотографии, оттенок костюмов и декораций задает меланхолическую ноту спектакля. Все роли «поделены» между двумя эпохами: Илья Козырев играет и режиссера советского театра, и самого Дон Кихота. Иван Волков – актера репетируемого спектакля, а также его верного оруженосца Санчо Пансу, Алексей Варущенко играет все остальные мужские роли (вплоть до натуралистичного крокодила, в которого перерождается злой волшебник). А созвездие актрис – Полина Романова (она же – возлюбленная Дон Кихота Дульсинея Тобосская), Вера Харыбина, Владислава Сухорукова, Янина Колесниченко, Юлия Чебакова, Ирина Пегова, Ксения Теплова, Ульяна Глушкова – хор из монахинь, каторжниц и дуэний, которых мчится героически защищать Дон Кихот и – одновременно труппу театра 1930-х. То, что все эпизодические роли перешли в женский род (из монахов в монахинь, из испанских рабов с галер в женский отряд российской колонии) и «размножились» (из одной дуэньи принцессы, ищущей заступничества Дон Кихота, «расплодился» целый «выводок»), добавляет комедии и первому измерению, и второму. Конкуренция среди актрис, как в зеркале, отражается в женской борьбе быть романтическим идеалом для бесстрашного рыцаря.
По обе стороны сцены расположились подвижные гримуборные, где актрисы входят и выходят из образов – переодеваются из ситцевых ретро-платьев в наряды ХVI века. В центре сценический помост, взбираясь на который актеры уже говорят намеренно высокопарно – от лица героев Сервантеса. Но если начинается действие в средневековых фарсовых масках, то к финалу в героях все больше проявляются реалистические черты, как в гриме и костюме, так и в манере исполнения. Мы больше не видим актера вековой давности, примеряющего на себя образ далекого Дон Кихота, мы видим седовласого идальго в подлинных латах.
Илья Козырев для этой роли снайперски точно выбран режиссером благодаря редкому сегодня амплуа романтика (в этой роли он особенно напоминает по типажу Андрея Мягкова): живущего в мире фантазий и беззащитного под натиском сурового оскала жизни человека иной, особенной природы, которая так и не будет понята. В этот образ вложена не только судьба художника, но и вся тоска по золотому веку – недостижимой аллегории таких давно размытых понятий, как добро, свобода, справедливость. Его партнер в дуэте, Иван Волков, давний театральный соавтор Рощина, – главный камертон спектакля. Роль недалекого простонародного оруженосца, состоящая из фирменных иронических реприз актера (ни одна не проходит без отклика зала!), переплетена с резонерскими документальными репликами. Именно ему отданы слова Всеволода Мейерхольда о сущности театрального искусства, которые стоили Мастеру жизни.
