Мария Невидимова
Зрителям повезло услышать сочинения молодых композиторов на стадии черновика и работы дирижера с оркестром. Фото предоставлено пресс-службой Симфонического оркестра Челябинской области
Концерты современной академической музыки давно проходят вне культурных столиц, но, пожалуй, еще ни разу за их пределами не случалось одновременного рождения нескольких крупных оркестровых опусов. Именно процесс рождения стал ключевой метафорой, которую музыковед Ярослав Тимофеев использовал во время представления новых сочинений на сцене Челябинской филармонии. Каждое из них создавалось девять месяцев под руководством куратора лаборатории «Курчатов Лаб», композитора Владимира Горлинского и ее художественного руководителя, главного дирижера Симфонического оркестра Челябинской области Алексея Рубина.
Композитор и дирижер, знающие процесс создания музыки изнутри, помогали молодым авторам постичь возможности современного оркестрового звучания и воплотить задуманное. «Задуманного» было много, новые пьесы обретали концепцию с пеленок. Тематика лаборатории, названной в честь великого советского физика Игоря Курчатова, подарила композиторам свободу выбора, ведь связать музыку с наукой можно совершенно разными способами.
Сочинение «All.Most» Кристина Янова начинает с погружения в оркестровую массу, сперва спокойную и полнозвучную. Пьеса посвящена явлению синестезии – распространенному нейрологическому феномену, столкновению жизни духа и работы органов чувств, когда впечатление от слышимого становится видимым, и наоборот. Названиями органов чувств композитор сопроводила главные разделы опуса, а финал озаглавила совершенно иначе –«Просветление и смерть» (парафраз на «Смерть и просветление» Рихарда Штрауса). В нем жизнь духа утверждается зачатками мелодии, вырвавшейся из разбушевавшейся звуковой пелены. Появление трансцендентного финала композитор объяснила посвящением тому, кто находится за пределами земной, другими словами, осязаемой жизни.
От хаоса к космосу двигался и композитор Лукас Сухарев в пьесе «Chora», но уже без обращения к исповедальной интонации. Суровая прямолинейность, напомнившая некоторые сочинения Галины Уствольской, выразилась в архаичном облике опуса. Подобно древнегреческому хору, комментатору трагедий, декламирующему в унисон, – медные духовые и ударные в пьесе Лукаса Сухарева громко и назидательно повторяли звуки и ритмические паттерны. Внезапное появление мажорного аккорда, словно «бога из машины», усилило театральный эффект. Похожий звуковой профиль возник в пьесе Станислава Фролова «Обратимость. Революция нежности». Революцию композитор устраивает довольно быстро, истончая оркестровую ткань до тремоло струнных и флейты. Не колышутся ли это лепестки цветка, рентгеновский снимок которого предпослан партитуре?
Известный парадокс несовместимости грации и сознания, сформулированный Густавом Клейстом в эссе «О театре марионеток», кажется, нашел воплощение в пьесе Екатерины Хмелевской «Hello, World!». «Человеческое, слишком человеческое», – думалось при взгляде на солиста, пианиста Романа Севастьянова, пожимающего руку дирижеру в роботизированной манере. Однако это чувство пропало, как только завелась грациозная полиритмическая «машинка» рояля и оркестра, напоминающая и о «Петрушке» Стравинского, и о «Заводе» Мосолова.
Клейст писал, что кукла никогда не ошибется – и в этом ее красота. И хотя нейросеть, новая Петрушка человечества, ошибается все еще часто, результаты жизни ее бессознательного порой не менее красивы. Сначала Екатерина Хмелевская заставляет слушателя поверить в утопию технологии, озаглавив светлую пьесу фразой «Привет, мир!» (с нее с 1978 года начинается рождение любой программы), а потом – осознать невозможность утопии. Мелодия Третьего концерта Рахманинова заедает, робот-пианист переходит в спящий режим, система сигнализирует об ошибке. Человечество боялось числа 666, а надо было – 404.
По иронии зал смог на собственном опыте убедиться в несовершенстве технологий в финале концерта. Его завершала пьеса Элины Лебедзе «Хочу, чтобы звуки светились». И они действительно светились, набирая яркость по мере того, как партитура предписывала оркестрантам оторваться от нот, прислушаться к колоколам, выбрать и сыграть понравившийся звук. Казалось бы, вот она, полная свобода. Но «революцию нежности» вытеснила антиутопия: где-то произошла очередная ошибка 404 и грубым сигналом из колонок разорвала оркестровый «ковер из звезд и пыли». Как только посторонний звук устранили, Алексей Рубин предложил послушать арфу, так что в нынешнем раунде за лириками осталось последнее слово.
Судя по интересу публики, есть все основания предполагать, что этот раунд не последний. В день концерта в зале собрались самые активные слушатели, добравшиеся не только до финала лаборатории, но и до открытых репетиций, проходивших ранее. По признанию Алексея Рубина, на первой из них было почти 600 человек (одна из слушательниц рассказала, что взяла ради этого отпуск)! Всем им повезло услышать сочинения молодых композиторов на стадии черновика и работы дирижера с оркестром. Сохраняя принцип открытости, кураторы «Курчатов Лаб» предложили залу продолжить общение с композиторами сразу после исполнения премьер.
Пожалуй, именно в такой навигации нуждается слушатель современной музыки, чтобы не чувствовать себя обескураженным на концерте. Нам всем нужна концепция с пеленок.