Елизавета Авдошина
|
|
«Театр не берет на себя функцию образовательную», – считает режиссер. Фото предоставлено пресс-службой театра «Шалом» |
– У вас заявлен очень необычный жанр: «колыбельная, переходящая в хоррор». Вы начинали от этого определения?
– Конечно, все начинается с прочтения произведения. Сначала я читаю текст и ищу точки соприкосновения – то, что отзывается во мне. Затем подключается художник, и первоначальный замысел неизбежно меняется, потому что это уже взгляд двух человек на одно действие. Позже появляется композитор, который снова все смещает.
– Вас считают новатором в области кукольного театра. Какую роль куклы играют в драматическом спектакле «Магда»?
– В спектакле будет уникальный момент: живой артист существует на одном уровне с куклой.
Белорусский театр кукол давно отказался от ширмы – даже в постановках для детей ее больше нет, осталась разве что старая «Красная Шапочка» 1970 года как реликвия. Ни один современный спектакль не использует ширму. Наши актеры всегда видны зрителю.
И в «Магде» актера мы не прятали за куклой, а учили драматических артистов манипулировать куклой. И огромный пласт спектакля сочинялся на репетициях с актерами.
В этой пьесе невозможно найти ни одного положительного персонажа. Условия замкнутого пространства бункера диктуют свои правила: у того, кто остался верен сатанинской идеологии, найти что-то доброе невозможно.
Для меня важно показать, что зло генетически не передается. Шесть детей – единственные персонажи, чью судьбу решила мать. Поэтому, когда Магда по пьесе начинает говорить о раскаянии, я ей абсолютно не верю: раскаяние ничего не стоит, когда ты – в тупике, в шаге от смерти.
Управляет куклами еврейский хор, состоящий из мертвых душ, убитых фашистами. Хор поет про свою землю, которую они никогда не увидят. Говорят же, что только дети и животные способны видеть духов: в этой линии создается совсем иной мир – которого никогда не будет, так как и евреи, и дети погибают.
– Дети могли бы быть сыграны не куклами, а актерами?
– Актер мог бы их сыграть, но я в это не поверю. Либо это будет сухая театральная условность, когда взрослый актер читает текст ребенка, либо это будет дешевый ТЮЗ, где взрослая девушка или молодой человек пытаются изображать ребенка. Я в это не верю ни секунды. Кукла снимает вопросы правдоподобия. В процессе репетиций артисты буквально изучали повадки детей, чтобы перенести их на куклу.
– Пьеса «Магда» практически неизвестна российской публике. Есть постановка в новосибирском театре «Старый дом» под названием «Парадокс об актере и жестокости», в независимом театре Самары «Город», а также ранее выходил спектакль в Петербурге в «Плохом театре» Дмитрия Крестьянкина. Как вы вышли на этот материал?
– Мне ее порекомендовал Олег Липовецкий. Обычно я не работаю с пьесами. Роман для инсценировки интереснее – он более цельный, оттуда можно многое взять. На мой взгляд, самое ужасное, что может быть на сцене, – это говорильня и «ликбез», когда драматург излишне объясняет.
– Но ведь многие подробности исторических событий мы можем действительно не знать. Тогда это уместно?
– Могу поспорить. Театр не берет на себя функцию образовательную – рассказать вам точную историю. Для этого есть документальное кино, интернет и учебники. Если я хочу познакомиться с материалом, я сначала читаю первоисточник, а потом иду в театр, чтобы увидеть режиссерский взгляд на авторский текст. Автор – отдельно, а режиссер – отдельно. Поэтому к ликвидации безграмотности театр не имеет отношения.
Мне кажется, важнее задать вопрос, чтобы у зрителя появился интерес узнать больше. А объяснения внутри пьесы для зрителей избыточны. Нет, мне нужно задать вопрос, чтобы зритель сам пошел искать ответы. Так что пьесу пришлось сократить.
– В итоге у вас получился больше физический, а не драматический театр?
– Слово осталось, его много. Но многое мы сократили, особенно то, что, на мой взгляд, человек не может говорить в ситуации предсмертного ужаса. А вот глупость и абсурд – может. На фоне предчувствия смерти, в замкнутом пространстве с искаженными звуками.
– Сценография Татьяны Нерсисян создает эффект безысходности. Вы делаете особую, нестандартную рассадку зрителей?
– Нет, но есть понятный образ безвыходного пространства. Достаточно эффекта и при четвертой стене. Хотя взаимодействие с залом я люблю, его любят и в «Шаломе».
– Вы стремились к исторической точности в изображении реальных личностей?
– Нет, но мы искали повадки этих персонажей, снимали с кинокадров. Физически мне хочется, чтобы актеры перенимали рисунок героя. Но я не стремился к идентичности, чтобы они были похожи, потому что, мне кажется, это не важно. И даже усы в изображении Гитлера уже не совсем нужны. Также и с костюмами: не нужна историческая точность, но в них осталась строгость. Сейчас военная форма на сцене скорее пугает и замыливает взгляд зрителя на проблему. Это какая-то стандартная ассоциация с художественным произведением по историческим событиям. Театр более условное искусство, чем кино. Кино стремится к правдоподобности в мелочах, а театр – нет.
– Вы часто ставите постановки по мотивам белорусского фольклора. С чем связан такой интерес к традиции?
– Я белорус!
– Почему театр кукол на самом деле не детский театр, как мы часто о нем сегодня думаем?
– Театр кукол появился из мистического ритуала, когда люди верили во множество богов и пытались понять потусторонние силы через необычные явления – например, аномалии погоды. Люди боялись показывать на себе болезни, чуму и смерть, поэтому создавали кукол с негативными символами. Для этого проводили ритуалы, а затем сжигали кукол, чтобы избавиться от черной энергии. Поэтому мысль о том, что театр кукол – только для детей, – советский стереотип, доставшийся нам по наследству.
– Какая эволюция произошла с театром кукол за последнее время?
– Сейчас театр кукол включает в себя много всего: театр теней, театр масок, театр объектов. Но самое главное, как учил мой мастер в Белорусской театральной академии Алексей Лелявский, надо понимать, для чего в спектакле существует кукла, а не живой персонаж, актер с живым планом. Раньше было запрещено даже использовать две разные техники кукол в одном спектакле. Сейчас не имеет значения, в какой технике выполнены куклы, это зависит исключительно от художественной задачи.
В «Магде» – куклы натуралистичные. Так как здесь была задача создать натуралистический театр. Однако мы все же включили момент патологии, гротеска, так как Магда, осознавая, что убьет детей, до конца пытается их исправить и вывести чистую арийскую расу.
