Анна Чепурнова
Режиссер считает, что Дарья Урсуляк идеально подходит на роль Анны Карениной. Фото с сайта www.mayakovsky.ru
Художественный руководитель Театра им. Маяковского Егор ПЕРЕГУДОВ выпустил премьеру «Каренина. Том второй» с приглашенной актрисой Дарьей Урсуляк в главной роли. Спектакль впечатляет как длительностью – пять с половиной часов, так и сложной инженерией (чего стоит одна жатвенная машина в усадьбе Вронского, похожая на паровоз) и постановочным масштабом: 20 человек работают на сцене и еще 40 – за ней. К знаменитому роману Толстого в последнее время обращаются многие режиссеры. О том, почему это решил сделать Егор Перегудов и каким ему видится будущее возглавляемого им театра, он рассказал театральному критику Анне ЧЕПУРНОВОЙ.
– Что побудило вас вновь взяться за роман, к которому вы обращались, еще будучи студентом ГИТИС?
– Есть важные для меня книги, которые я периодически перечитываю, и «Анна Каренина» – одна из них. После того как я сделал это два года назад, понял, что есть актриса, которая может сыграть Анну. Значит, можно делать спектакль.
– Вы поставили только вторую часть книги. Ее начало для вас менее интересно?
– Невозможно сделать сразу все. В последнее время очень изменились скорость восприятия, насмотренность и начитанность зрителя. Нельзя не понимать, что даже не читавшие роман, а целиком его на самом деле прочло не так уж много людей, сюжетную канву все равно знают. Ставить «второй том» – рискованно, но я решил, что настало время рискнуть. Хотя некоторые зрители у нас спрашивают, когда же будет спектакль по первому тому.
– Часть спектакля зрители смотрят на происходящее глазами Каренина, а потом Вронского, Долли и Анны. Почему-то кажется, что вам самому ближе взгляд Анны. Так ли это?
– Загадка и секрет романа в субъективных взглядах персонажей друг на друга, поэтому они должны быть и в спектакле. Например, когда нам кажется, что Анна со всеми делится радостью жизни и живительной энергией, на самом деле мы смотрим на нее глазами влюбленной Кити перед балом. А если мы говорим, что Каренин был сухой, старый, с хрящеватыми ушами и хрустел пальцами, то повторяем взгляд Анны, которая полюбила другого и теперь переоценивает свой брак. Это важно учитывать.
Я как режиссер не могу себе позволить выделять кого-то из персонажей. Но Анне в романе уделено больше внимания, и я посвящаю ей третий акт вслед за Толстым, написавшим ее внутренний монолог перед самоубийством в виде потока сознания, чего в его время никто не делал. Это было абсолютно передовое явление в литературе, сильно повлиявшее затем на весь ХХ век. И, возвращаясь к вашему первому вопросу, самым интересным для меня было такой поток сознания поставить в театре. Я понимал, что это должен быть отдельный акт. Но тогда становился немыслим двухчастный спектакль. Так родилась наша трехактная история.
Кстати, поток сознания Анны я не считаю чисто женским. Это ощущение человека, вдруг ошибочно решившего, что все люди на самом деле друг друга ненавидят и презирают. Именно эта «энергия заблуждения» приводит героиню к трагическому финалу, а вовсе не несчастная любовь. И в этом смысле роман Толстого очень современен и актуален – потому что нельзя жить, руководствуясь ненавистью.
– Меня заинтриговала ваша цитата из программки – «Самое парадоксальное, что до сих пор то время, в которое ласточка-Анна должна прилететь, так и не наступило». Что это за время такое?
– Это время, когда зрители, приходя на спектакль по роману «Анна Каренина», не будут соотносить себя с персонажами и их жизненными ситуациями. А пока что это происходит со многими людьми очень разных возрастов, они делились со мной впечатлениями после премьеры. Но я надеюсь, что когда-нибудь желающая развестись женщина с детьми не будет сталкиваться с невозможностью этого, с осуждением близких и знакомых, с агрессией со стороны мужа или отца ее сыновей или дочерей. Когда не будет домашнего насилия или хотя бы примут закон о домашнем насилии, которого сейчас нет. Многое должно произойти, чтобы это время наступило, хотя очевидно, что за прошедшие 150 лет с написания романа разводиться стало проще.
– Мне показалось, что Анна в вашей постановке похожа на женщину-эмансипе из века модерна, до которого она немного не дожила. Так ли это?
– Мне нравится ваша трактовка. Я согласен, что Анна своим поведением опережала время, в котором жила. Но мы в спектакле временных рамок не смещали, может быть, лишь в костюмах есть погрешности лет на десять.
– Многие режиссеры ориентируются на индивидуальность актера и иногда что-то даже подламывают под нее в самом сюжете, а вы?
– Считаю, что распределение ролей дает 80% успеха. И я ни разу в жизни в процессе работы не менял артиста, потому что он не справлялся. Если на этапе распределения я вижу человека в этой роли, то добьюсь, чтобы он сыграл то, что мне нужно. Во всех моих спектаклях личности имели определяющее значение: так было и с Сирано де Бержераком – Юрой Чурсиным, и с Дон Жуаном – Тимофеем Трибунцевым, и теперь с Карениной – Дарьей Урсуляк. Она училась в Театральном институте им. Щукина и работала в Театре «Сатирикон», и эти институции заложили в ней сочетание глубины и остроты, определяющие для нашего спектакля. Не знаю, кто еще мог бы так сыграть монолог Анны на 50 минут. При этом Дарье ничего не нужно было объяснять, она по-женски понимает все, что говорит и делает героиня.
– Мне понравилось, что Анна в вашем спектакле интеллигентна, сейчас это нечасто видишь на сцене.
– В Дарье чувствуется порода. И это то, чего мы ждем от героини ХIХ века, и с чем, на мой взгляд, кинематограф сейчас не справляется вообще. В нынешних фильмах герои того времени разговаривают и двигаются как наши современники. В советском кино было по-другому, потому что его делали те, кто еще застал людей ХIХ века и помнил, какими они были. На меня, например, всегда производит большое впечатление запись, в которой Зиновий Гердт показывает, как говорил Всеволод Мейерхольд.
Но, конечно, нельзя углубляться только в изображение манер жителей прошедших веков, надо, чтобы в поведении героев, с одной стороны, чувствовалось их время, но, с другой – они должны все-таки быть близки и понятны нам сейчас. Мне кажется, в актерах нашего спектакля – и в Даше Урсуляк, и в Леше Фатееве, и в Макаре Запорожском, и в Насте Мишиной – это есть.
– Как вам пришла мысль об интерактиве в антракте с угощением вареньем и коньяком?
– Когда мы придумывали деревенские сцены, идеей варить варенье загорелся наш замечательный художник Владимир Арефьев. И у Толстого такая сцена есть, но вся загвоздка в том, что она происходит в доме Левиных. А у нас усадьба Вронского, где этого делать не могли, он скорее заказывал джем из Англии за бешеные деньги. Мы с Владимиром Анатольевичем долго спорили, но он меня убедил в том, что запах варенья необходим для создания деревенской атмосферы. И тогда я предложил поставить эту сцену в антракте. Тем более что из-за перемонтажа декораций он планировался долгим, и я как раз задумывался о какой-то активности для зрителей. У меня даже была мысль сделать в нашем историческом фойе тот самый бал из начала романа. Тем более что напряженный первый акт немного «пришибает» людей, им нужен какой-то выдох. Так что идея с угощением зрителей вареньем оказалась счастливой. Они смеются, общаются с артистами, проникаются симпатией к Левину в исполнении Никиты Языкова, которого нет в первом акте. И второй акт после этого как-то сразу взлетает.
– А кто придумал эффектную теннисную площадку во втором акте?
– Изначально это тоже предложил Арефьев. И Лев Николаевич, и Софья Андреевна любили теннис, нам в Ясной Поляне показывали их ракетки. И в романе в имении Вронского играют в лаун-теннис. А я подумал, что можно сделать так, чтобы эта игра рождала в спектакле некоторые метафоры.
– Делая столь длинный спектакль, вы настраиваете на неспешное проживание романа. Зрителю это по силам в наш век скоростей?
– У меня есть опыт длинных спектаклей – «Один день в Макондо» в Студии театрального искусства идет 9 часов и уже сыгран больше ста раз при аншлагах. Люди готовы выпасть из своей реальности на целый день и посвятить его театру. Это очень важно и как-то правильно настраивает мозг.
Большая длительность может быть как недостатком спектакля, так и его весомым достоинством. Я бы сравнил это с чтением толстой книги, сам я такие очень люблю. Дочитывая до конца том страниц на 800, испытываешь удовольствие от завершенного дела, которое не подарят никакие многочасовые просмотры рилсов. И гордость, что смог это сделать.
– Как вы сейчас себя ощущаете на посту худрука, который занимаете уже четыре года?
– Прошлый год был тяжелым, а сейчас «Каренина. Том второй» принесла мне ощущение какой-то новой набранной высоты. В Москве не так много театров, где возможен столь сложный для создания и проведения спектакль, и я горжусь тем, что у нас он есть. Горжусь нашими цехами и администрацией, тем более что все декорации и костюмы мы делали сами, в мастерских театра.
Рад, что формируется новый костяк труппы. Театр им. Маяковского исторически связан с нашими народными артистами, кинозвездами – Игорем Костолевским, Светланой Немоляевой, Евгенией Симоновой, Ольгой Прокофьевой. Они у нас играют, но важно, что сейчас театр развивается не только благодаря им. И две мои последние премьеры – нынешняя и «Евгений Онегин» – прошли без их участия.
– Вы приглашаете молодых режиссеров работать с молодыми актерами?
– У нас есть еще две сцены, где молодые режиссеры себя успешно пробуют. На Малой идет спектакль «Маяковка + Бутусовцы. Итоги», выросший из режиссерской лаборатории, в которой участвовали выпускники мастерской Юрия Николаевича Бутусова. Один из них, Егор Ковалев, сейчас репетирует «Грозу» на Сцене на Сретенке. Он, с одной стороны, продолжает линию своего мастера, с другой – постепенно растет в самостоятельного, яркого режиссера. Выпускник мастерской Сергея Женовача, где я преподавал, Евгений Закиров весной дебютирует на большой сцене «Преступлением и наказанием». Мне принципиально важно, чтобы молодые делали классику для молодых, читающих классику по школьной программе. В театре подростки должны получить эмоциональное впечатление от этих историй, тогда они станут для них близкими и интересными. Пример нашей постановки «Евгений Онегин» в этом убеждает.
Еще у нас есть очень востребованные социальные проекты. Три года назад Дима Крестьянкин сделал спектакль «Поиск продолжается» совместно с поисково-спасательным отрядом «ЛизаАлерт», на эту постановку билетов нет никогда. А недавно Дима выпустил «Восьмиклассницу» в жанре форум-театра. Мы очень опасливо брались за тему повышенного интереса взрослых к несовершеннолетним, и того, как с этим бороться и справляться. Но в итоге билеты очень хорошо раскупают, с заявками на них к нам даже обращаются школы. На острые болевые темы есть большой запрос у зрителя.
– Руководство таким театром громадная работа, но вы к тому же уже два года ставите танцевальные мюзиклы в «ГРАНД Театре» Дениса Тагинцева. Почему?
– Обращение к другому жанру для меня очень интересно, я считаю, надо постоянно пробовать что-то новое. Мне нравится участвовать в рождении театра, у которого скоро появится свое здание. А еще работа с танцорами заряжает меня энергетически.
– Вы сразу освоили новый для себя жанр?
– Мы с танцорами сближались в работе постепенно. Они ведь только начинали постигать артистические азы. Наш первый спектакль «История в отеле» я сначала поставил просто как набор не связанных друг с другом номеров, как в фильме «Бал» Этторе Скола. Но за два года танцоры по-актерски выросли, и стало возможно нашу историю в спектакле немного изменить, сделав в ней пусть и очень наивный, но все-таки сквозной сюжет.
– Что бы вы себе пожелали как худруку?
– Не останавливаться. Это как езда на велосипеде в горку: перестал крутить педали – скатываешься вниз. Нужно сохранять какой-то идеализм и веру в то, что сам театр значительнее и важнее, чем его ежеминутные проявления. Процентов 98 моей деятельности худрука – это работа с людьми, довольно нервная, в которой нельзя руководствоваться личными желаниями, а нужно постоянно спрашивать себя – что лучше для театра. Одна замечательная актриса на днях не пришла на прогон спектакля, потому что ее не отпустили со съемок. Я понимаю, что она не могла уйти из кадра и очень переживает по этому поводу. Но театр актриса подвела, и я должен объявить ей выговор. В моем ведении 80 артистов, 60 спектаклей и по тысяче зрителей каждый день на трех сценах. Моя задача сделать так, чтобы этот корабль плыл.
– Сейчас уже нет такой практики, что худрук может запретить актеру сниматься?
– Наверное, есть худруки, которые это делают, но я не такой человек. К тому же я считаю, что актеры должны сниматься, ведь чем они известнее, тем больше зрителей придут к нам. Правда, став успешным, артист может из театра уйти, и такое бывает. Так что здесь главное – уметь договариваться и никого не подводить, ведь театр – это командная история.
– Какие у вас планы на будущее?
– Недавно я перечитал важную для истории нашего театра «Иркутскую историю» Алексея Арбузова и ощутил потребность ее поставить. Хотя с литературой советской эпохи я в своей жизни работал крайне мало – делал радиоспекталь «Мое заглядение» и ставил в Латвии «Обмен» Юрия Трифонова.
«Иркутскую историю» есть кому играть – это главное. Охлопков в 1960 году эту пьесу ставил с молодежью, а в ее числе тогда были Лазарев, Немоляева, Мизери. Выдающийся режиссер считал важным, чтобы новое поколение входило в театр со своими спектаклями и темами. И у нас сейчас это осуществляется.
– На кого из молодежи вы делаете ставку в вашем театре, назовите несколько имен.
– Это Мамука Патарава, играющий Евгения Онегина и репетирующий Раскольникова. Уже упомянутый мной Никита Языков, который сейчас снимается у Сергея Урсуляка в роли Пьера Безухова и в связи с этим поправился на 20 килограммов. Там же Варя Бочкова играет Элен, а в нашем театре ее можно увидеть в ролях Татьяны Лариной и Кити. Алена Васина, у которой роль Ольги в «Евгении Онегине». Есть ребята, в этом году пришедшие к нам из института, – Никита Столяров, Катя Круглова. Это внятно формирующееся поколение молодых артистов, они чистые, наивные, открытые, в силу чего могут играть классику.
– Почему на сцены многих театров возвращается советская драматургия?
– Я не буду говорить за многих, то, что я видел у других, часто было некой постиронией. Мне «Иркутская история» очень близка светом, наивностью и верой в общее дело. Фразу оттуда я цитировал на сборе труппы: «Что человеку для счастья нужно? Чтобы дело его было хоть чуточку лучше, чем он сам». Хотелось бы, чтобы в нашем театре во главе угла стояла эта мысль про общее дело и радость от того, что ты к нему причастен. И преобладала энергия чего-то талантливого, светлого и искреннего. Я верю, что это произойдет, да и, в общем-то, как мне кажется, уже происходит.
