Бахтияр Тузмухамедов
Международный уголовный суд так и не стал авторитетным и уважаемым органом юстиции. Фото Reuters
На рассмотрении Государственной думы находится законопроект, внесенный правительством и предусматривающий изменения в федеральные законы «О гражданстве РФ» и «Об обороне». Изменения в первый закон уполномочивают органы государственной власти принимать «необходимые меры по защите граждан РФ, которые арестованы (удерживаются), подвергаются уголовному или иному преследованию во исполнение решений судов иностранных государств, наделенных полномочиями в сфере уголовного судопроизводства другими иностранными государствами без участия РФ, и (или) международных судебных органов, компетенция которых не основана на международном договоре РФ или резолюции Совета Безопасности ООН, принятой в рамках реализации полномочий, предусмотренных главой VII Устава ООН».
Изменения во второй закон конкретизируют это полномочие применительно к Вооруженным силам, которые решением президента привлекаются «к выполнению задач с использованием вооружения не по их предназначению» для защиты граждан, попавших в ситуацию, описанную в предлагаемых дополнениях в первый закон.
Дух изменений понятен, они направлены на активное противодействие тому, что на английском языке именуется lawfare (по аналогии с warfare – ведение боевых действий), то есть угрожающему, устрашающему, враждебному использованию правовых норм и институтов. Пример тому – выдача Международным уголовным судом (МУС) ордеров на арест нескольких высокопоставленных должностных лиц России и даже президента – действующего главы государства, обладающего, вне зависимости от положения этого государства в современном мироустройстве, иммунитетом от уголовного преследования со стороны международных судов (см. «НГ» от 14.08.25).
А вот к букве могут возникнуть вопросы. С международными судебными органами, компетенция которых не основана на договоре, стороной которого является Россия, все понятно: это прежде всего упомянутый МУС, а также любой другой суд, наделенный уголовной юрисдикцией, созданный на региональной или универсальной основе. Но что такое «суды иностранных государств, наделенные полномочиями в сфере уголовного судопроизводства другими иностранными государствами без участия России»?
Речь может идти об исполнении решений иностранных судов, но таким полномочием национальный суд наделяется национальным же законом. Если же речь идет о признании и приведении в исполнение иностранных судебных решений на основании международных договоров, то, возможно, так и следовало записать в законопроекте. Иными словами, защите подлежат российские граждане, которые подвергаются преследованию – по мнению России, неправомерному – иностранными судебными органами, признавшими и принявшими к исполнению решения судов третьих государств на основании национального закона или международного договора.
Что касается привлечения Вооруженных сил к защите своих граждан, законопроект, говоря о том, что президент действует в соответствии с федеральными законами, не упоминает Конституцию, которая относит к ведению Совета Федерации (СФ) «решение вопроса о возможности использования Вооруженных сил РФ за пределами территории РФ». Нынешняя редакция п. 3 ст. 10 ФЗ «Об обороне» не предполагает привлечения Вооруженных сил к трансграничному выполнению задач с использованием вооружения не по их предназначению, однако предложенное изменение вносит в данное положение элемент экстерриториальности.
Конечно, можно представить ситуацию, когда корабль ВМФ России находится в походе где-нибудь в Балтийских проливах и получает просьбу о помощи от находящегося в пределах прямой видимости торгового судна под российским флагом, которое принуждает к остановке катер береговой охраны некоего прибрежного государства. Тут уж не до созыва, даже самого срочного, заседания СФ. Впрочем, о том, как много кораблей под Андреевским флагом в наши дни в конкретный момент времени находится в дальнем плавании и сколь велика вероятность того, что такой корабль окажется в нужном месте в нужное время, оставлю судить специалистам.
Другое дело, если решено вызволять соотечественника из учреждения, где содержатся лица, обвиняемые международным или иностранным судом. Тут уже не до экспромтов, операция требует планирования, расчета сил и средств, прогнозирования вероятного ответа государства, на территорию которого предстоит проникновение, его союзников, да и не только их. СФ, давая санкцию президенту, выполняет не протокольную функцию, а разделяет с Верховным главнокомандующим тяжесть ответственности.
Напомню, что по регламенту заседания СФ, на которых заслушивается обращение президента о возможности использования Вооруженных сил за пределами страны, проводятся в закрытом режиме, если только СФ не примет иного решения, а текст принятого постановления не обязательно раскрывает географические детали. Например, принятое на закрытом заседании постановление от 30 сентября 2015 года давало согласие президенту «на использование Вооруженных сил Российской Федерации за пределами территории Российской Федерации на основе общепризнанных принципов и норм международного права», хотя позже, подводя итоги сессии, председатель СФ ясно заявила, что речь шла о развертывании контингента в Сирии.
Но вот пример иного рода: 16 декабря 2009 года СФ принял постановление «Об оперативном использовании формирований Вооруженных сил РФ за пределами территории РФ». Среди прочих задач, которые могли решать эти формирования в рамках их оперативного использования, значилась «защита граждан РФ за пределами территории РФ от вооруженного нападения на них» (п. 1.3). По некоторым признакам, поводом для такого решения стали промедления, допущенные органами власти после нападения Грузии на Южную Осетию в августе 2008 года.
Почему бы президенту и Совету Федерации не воспользоваться этой моделью в случае одобрения предложенных правительством изменений в федеральный закон «Об обороне»? А может быть, следовало бы внести изменения в указанный подпункт постановления от 16 декабря 2009 года, дополнив его формулировкой о защите от решений иностранных и международных судов?
В целом я бы не рассматривал предложенные в законопроекте изменения изолированно от других конституционно-правовых, да и международно-правовых процессов. Они подкрепляют поправки в Конституцию о неисполнении решений межгосударственных органов, принятых на основании положений международных договоров, в которых участвует Россия, в их истолковании, противоречащем Конституции. За этими поправками последовали соответствующие изменения в полномочия Конституционного суда, внесенные в саму Конституцию и в профильный закон. В этом же ряду – недавние изменения в закон «О судебной системе РФ», исключающие исполнение иностранных и международных судов, компетенция которых не основана на международном договоре РФ или резолюции СБ ООН, принятой в процедуре главы VII Устава.
Что касается международно-правового компонента, Россия наконец-то начала заключать двусторонние соглашения о неисполнении распоряжений МУС (см. «НГ» от 03.04.23). Правда, таких соглашений пока подписано всего три, да и те с государствами, в МУС не участвующими (Белоруссия, Мьянма, Никарагуа). Для сравнения: США заключили 95 таких соглашений.
Если законопроект в части предлагаемых изменений в ФЗ «Об обороне» – это не просто предупредительный, символический сигнал, а правовая основа для возможных действий, пусть и чрезвычайных, то хочется верить, что авторы законодательной инициативы и сами законодатели предельно вдумчиво отнесутся к анализу их осуществления и последствий.
Окажутся ли в гипотетической ситуации у Верховного главнокомандующего убедительные свидетельства крайней необходимости принятия силовых мер, удастся ли обеспечить, чтобы эти меры были соразмерны цели, ради которой они предпринимаются, и чтобы, исключив или сведя к минимуму свои потери, не причинить ущерба гражданскому населению и имуществу на территории государства проникновения? Полагаю, что об операции пристало бы незамедлительно сообщить СБ ООН и быть готовым представить Совету убедительные аргументы в ее обоснование, упреждая тех, кто – неизбежно! – предъявит обвинения в агрессии и, не исключено, поставит вопрос о применении права на индивидуальную или коллективную самооборону.
Следует понимать, что военная сила – это экстремальная мера, обращение к которой свидетельствует о неэффективности, а возможно, и недостаточно усердном применении иных средств, в частности дипломатических и международно-правовых. Необходимо также быть готовым нести полную ответственность за ущерб, причиненный непричастным лицам и их имуществу при проникновении на иностранную территорию. А такой ущерб может оказаться следствием недостоверной информации о местонахождении лиц, ради защиты которых проводится операция. Необходимо четко представлять себе пределы применения силы во времени и пространстве, ставить ясную задачу исполнителям и уже до начала операции иметь осуществимый план ее завершения и гарантии эвакуации занятого в ней персонала.
Наконец, следует отдавать себе отчет в том, что декларации о намерении применения вооруженной силы во исполнение задач, предусмотренных законопроектом, не подкрепленные реальными возможностями и волей к их использованию, бесполезны и лишь подрывают доверие к выступающему с ними государству.
