Михаил Сергеев
Во многих регионах действуют мастерские по изготовлению маскировочных сетей, окопных свечей и тактических браслетов.
Фото агентства «Москва».
Российские власти стараются контролировать, направлять и организовывать общественные инициативы поддержки бойцов специальной военной операции (СВО). Объявляемые чиновниками суммы общественной помощи участникам СВО уже приближаются к сотне миллиардов рублей. Но российские социологи выделяют и автономное от чиновников «фронтовое добровольчество», которое выражается в техническом и материальном обеспечении бойцов, – от транспорта и связи до питания, обмундирования и медицинских материалов. Выделяемое учеными «фронтовое добровольчество» – это не результат государственного управления, а проявление индивидуальности и автономии. Значительные объемы помощи со стороны самостоятельных добровольцев, как правило, не попадают в региональные и федеральные рапорты об объемах финансовой поддержки участников СВО.
Россияне передали в Общероссийский народный фронт (ОНФ) на цели специальной военной операции десятки миллиардов рублей, сообщил в середине июля президент РФ Владимир Путин. «Вы объединили вокруг себя более 20 млн человек – граждан Российской Федерации, и граждане добровольно, доверяя вам, направили на цели СВО почти 70 млрд руб.», – сказал глава государства. Отчеты региональных чиновников об организованной ими добровольной помощи нашим бойцам появляются в медиа почти ежедневно.
Так, волонтеры Тульской области по инициативе Народного фронта подготовили около 70 единиц транспортных средств, электрогенераторы, тактические аптечки, антидроновые плащи и маскировочные сети, сообщил губернатор Дмитрий Миляев. Он поблагодарил за помощь жителей, общественные организации и предпринимателей и объявил, что «Тульская область – это одна большая волонтерская семья».
Губернатор Пензенской области Олег Мельниченко встречается с участниками волонтерских движений региона и благодарит их за помощь участникам специальной военной операции. По его словам, с самого начала СВО жители Пензенской области оказывают поддержку фронту. Волонтерские объединения работают во всех городах и районных центрах региона, объединяя людей разных возрастов, профессий и национальностей. Аналогичная организация общественной поддержки наших бойцов действует во всех российских регионах.
Но кроме контролируемых государством механизмов волонтерства в нашей стране существуют и автономные инициативные группы помощи бойцам специальной военной операции. Участники этих групп обретают гражданскую субъектность и ощущают свою историческую значимость. «Добровольчество предстает не реакцией на кризис, а активным конструированием автономии актора в «программируемом обществе», где СВО возвращает «лишнего человека» к статусу исторического субъекта, способного определять смыслы жизни через практики солидарности, риска и взаимоподдержки», – отмечает в своем исследовании Мария Подлесная из Института социологии РАН.
Социологические опросы подтверждают рост добровольчества в ходе СВО: по данным ВЦИОМ, доля волонтеров выросла с 27 (2023) до 36% (2025) с акцентом на помощь участникам СВО. По данным Центра исследований гражданского общества и некоммерческого сектора Высшей школы экономики, в 2024 году помощь военнослужащим на специальной военной операции оказали 17% опрошенных, в 2023 году – 18%, а в 2022-м – 9%. Исследования Института социологии РАН (2022–2024) показывают альтруистическую и социальную мотивацию волонтеров в чрезвычайных ситуациях.
В отличие от эпизодического волонтерства в мирное время сегодняшнее прифронтовое добровольчество в РФ предполагает погружение граждан в обстоятельства высокого риска и обретение субъектности через личный опыт.
Российские социологи предлагают использовать для изучения нашего добровольчества результаты французских социологов, которые исследовали проблемы переход к постиндустриальному обществу и волны общественных протестов 1960–1970-х годов. В это время в западных обществах набирали силу новые запросы, выходящие за рамки простого перераспределения материальных благ или типичных экономических интересов. Тогда на Западе стали принципиально важными вопросы идентичности, прав, участия и смысла жизни. Представления французской социологии об активизме субъекта против безличной власти, рынка и бюрократии помогают описывать нынешний инициативный активизм российских волонтеров в условиях СВО, считают наши социологи.
Вопреки ожиданиям институциональной социологии, где добровольчество (чаще используется термин «волонтерство») трактуется преимущественно как инструмент государственной политики, активистский подход французских социологов позволяет увидеть в добровольчестве проявление субъектности, которая способна конкурировать с официальными нарративами солидарности, говорит Мария Подлесная.
Социолог видит большое сходство западных общественных протестов 1960–1970-х с нынешними процессами в российском обществе, где катализатором вскрытия латентных, подспудно тлевших запросов (в том числе и в элитах) выступила украинская специальная военная операция. Возникшие на волне СВО добровольческие инициативы стали не только инструментом помощи или ресурсом государственной политики, но и современной формой защиты и артикуляции субъектности в условиях запрограммированной общественной роли для большинства населения.
Отвечая на вопросы «кто мы?», «против чего или за что боремся?», добровольцы постоянно апеллируют к поиску и к защите собственной субъектности, конструируя идентичность через практики солидарности и гражданской ответственности.
Многие российские добровольцы противостоят не столько внешнему врагу, сколько внутренним оппонентам – тем российским гражданам, кто не поддерживает СВО, выражает оппозиционные взгляды или игнорирует происходящее, отмечают социологи. На поверхностном уровне это может казаться включенностью в государственный патриотический дискурс (фронтовые добровольцы его действительно поддерживают), однако длительное наблюдение говорит об ином: группа «мы» или «свои» дистанцируется от тех, кто транслирует программные, выхолощенные идеологемы. Нынешнее государство РФ воспринимается многими добровольцами как не полностью «свое», если оно не отражает подлинных нужд и ожиданий фронта, признают социологи.
«Дистанцирование от государственных институтов проявлялось, например, в отказе куратора небольшой местной добровольческой группы от руководства более крупной волонтерской организацией, учредителем которой были местные органы власти. Кроме того, символические награды и поощрения от органов региональной/местной власти воспринимаются многими опрошенными скорее как формальность, обусловленная этикой публичной коммуникации, нежели как значимое признание заслуг», – отмечают в Институте социологии РАН.
Специальная военная операция создала прецедент возвращения действующего субъекта, когда «лишний человек», намеренно или случайно не замечаемый системой, оказался вновь востребован.
«Как показало наше исследование, доброволец в условиях СВО — это не только пожилая женщина, в основном плетущая маскировочные сети, но и молодежь в возрасте 25–35 лет, приезжающая в прифронтовые города с гуманитарной помощью в свои отпуска и выходные дни, оставляя мирную жизнь, комфортный быт и удовольствия городской, зачастую столичной среды», - говорят социологи.
Фронтовое добровольчество становится пространством, где «лишний человек» обретает статус исторического субъекта, способного определять смыслы своей жизни и социальных отношений. При этом такие мотивы, как альтруизм, желание самореализации также присутствуют, но вторичны по отношению к поиску своей субъектности, считают исследователи.
