Павел Быков
Выбор энергоносителя сегодня определяется не только стоимостью ресурсов, но и наличием соответствующей инфраструктуры. Фото Reuters
Десятилетиями электроэнергия существовала в статусе почти невидимого блага. Оно было фоном – как воздух в помещении или вода из крана: присутствует по умолчанию, почти не требует внимания, доступно всем, кто способен оплатить счет. Эта норма казалась одной из самых устойчивых в индустриальном мире. Электричество воспринималось как универсальное ожидание – одинаковое для домохозяйства, завода и дата-центра. Подключение происходило автоматически, спрос рос предсказуемо, сеть справлялась, а природные источники – вода, ветер, солнце – обеспечивали ощущение устойчивости.
В середине 2020-х эта картина начала рассыпаться. Энергия перестает быть пассивной инфраструктурой и становится активным, условным ресурсом. Доступ к ней все чаще определяется не самим фактом запроса и даже не платежеспособным спросом, а набором требований, которые определяют степень допуска к системе.
2025–2026 годы фиксируют этот сдвиг как структурный: система переходит от логики «подключение по умолчанию» к логике «доступ при соблюдении условий». Это не временный сбой и не кризис управления, а изменение самой нормы.
Первый сдвиг: спрос перестает быть предсказуемым
Раньше рост потребления электричества был почти линейным – демография плюс умеренный экономический подъем. Прогнозы сохраняли актуальность годами, система планировалась на десятилетия вперед. Сегодня спрос становится скачкообразным, концентрированным и трудно прогнозируемым. Ключевой фактор – дата-центры под искусственный интеллект и связанные с ними вычислительные кластеры.
По оценкам Международного энергетического агентства, глобальное потребление электроэнергии вырастет на 3,3% в 2025 году и на 3,7% в 2026-м – более чем вдвое быстрее, чем общий рост энергопотребления. Около 60% прироста обеспечат Китай и Индия, однако в США именно AI-дата-центры подталкивают спрос вверх более чем на 2% в год – вдвое быстрее среднего темпа предыдущего десятилетия.
Эти новые потребители не просто используют больше энергии – они меняют саму структуру нагрузки. Дата-центры требуют почти непрерывной мощности на уровне сотен мегаватт, часто сосредоточенной в одних и тех же узких географических зонах. Прогнозы ломаются ежегодно: американское энергетическое ведомство уже неоднократно пересматривало ожидания роста спроса в сторону повышения в течение одного только 2025 года. Система, привыкшая к плавному расширению, вынуждена вводить фильтры. Подключение перестает быть автоматическим и превращается в процедуру отбора: насколько ты предсказуем, готов ли снижать нагрузку в пиковые часы, можешь ли компенсировать влияние на сеть за счет собственной инфраструктуры.
На этом фоне возникает новая социальная напряженность. Домохозяйства и малый бизнес все чаще задаются вопросом: почему они должны оплачивать сетевые расширения, необходимые для сверхкрупных потребителей? В США уже идут публичные дискуссии о том, чтобы дата-центры вносили повышенный вклад в модернизацию сетей или брали на себя долгосрочные обязательства. Это начало перераспределения издержек – отход от равенства доступа к дифференцированной ответственности: тот, кто создает концентрированную нагрузку, несет большую часть цены.
Второй сдвиг: сеть – от артерии к узкому месту
Генерация возобновляемой энергии сегодня растет быстрее, чем сеть способна ее принять и распределить. Очереди на присоединение в Европе превышают 1700 ГВт – втрое больше, чем требуется для достижения целевых показателей ЕС к 2030 году. Принудительное недоиспользование уже построенной генерации перестает быть исключением и становится регулярной практикой. Летом 2025 года в ряде европейских стран доля энергии, которую невозможно было интегрировать в сеть, достигала двузначных значений; в Испании в июле – более 11% от всей выработки. В США крупнейшая энергосистема PJM ведет переходную очередь на подключение мощностью около 63 ГВт, при этом новые заявки от дата-центров и возобновляемых проектов продолжают поступать.
Норма «построим генерацию – сеть примет» фактически исчезла. На ее место приходит другая: сеть рассматривается как ограниченный ресурс с конечной пропускной способностью. Доступ к ней становится условным. В США федеральный регулятор в конце 2025 года обязал PJM формализовать правила подключения генерации рядом с нагрузкой – с временными схемами присоединения, сниженной гарантированной мощностью и ускоренными процедурами. К началу 2026 года оператор должен был внести соответствующие изменения в тарифы. Это институциональное признание того, что безусловного доступа больше не существует.
Еще одно узкое место – дефицит оборудования. Крупные трансформаторы остаются в недостатке; в 2025 году разрыв между спросом и предложением в США оценивается примерно в треть рынка, а сроки поставки для мощных единиц растягиваются на 2,5–4 года. Это задерживает подключение проектов масштаба гигаватта, усиливает вынужденное недоиспользование генерации и подталкивает потребителей к автономным решениям: дата-центры все чаще строят собственную генерацию, чтобы обойти сетевые очереди.
Этот дефицит имеет более глубокую, материальную природу. В недавнем нашумевшем докладе горнодобывающий предприниматель Роберт Фридланд – один из ключевых инвесторов в «зеленые металлы» – прямо указывает: энергетический переход упирается не в строительство генерации, а в стоимость и доступность меди, алюминия, никеля и редкоземельных металлов.
Ветряную турбину можно спроектировать и установить, солнечную панель – произвести и смонтировать. Но подключение к сети требует все большего объема меди, трансформаторной стали и сложного оборудования, цена и сроки поставки которого растут быстрее самой генерации. В результате каждый новый мегаватт зеленой энергии становится инфраструктурно дороже предыдущего.
Логично, что энергосистемы постепенно переходят от принципа «подключим всех» к принципу «подключим релевантных». Распространяются контракты с возможностью ограничения потребления, приоритет получают проекты с собственной гибкостью, а доступ к сети все чаще предлагается без жестких гарантий. Те, кто не готов принимать эти условия, оказываются в многолетних очередях – или уходят в параллельные, локальные энергетические контуры.
Третий сдвиг: газ утрачивает статус «тихого и надежного» резерва
Десятилетиями природный газ играл роль почти идеального балансировщика энергосистемы. Его можно было быстро запускать и останавливать, он закрывал провалы в возобновляемой генерации, сглаживал пики спроса, а цены оставались относительно предсказуемыми. В Европе газ служил «тихой страховкой» от холодных зим и безветренных периодов, в Азии – гибким инструментом для быстрого наращивания энергопотребления. Эта норма казалась устойчивой: газ всегда под рукой, всегда доступен, всегда работает.
После 2022 года эта логика начала рассыпаться. Переход к сжиженному природному газу (СПГ) сделал рынок по-настоящему глобальным, а значит, значительно более подвижным и нервным. Поставки стали конкурировать между Европой, Азией и Латинской Америкой; цены начали зависеть не только от спроса, но и от погоды, уровней запасов, геополитических факторов и сезонных колебаний. По оценкам Международного энергетического агентства, в первой половине 2025 года мировой спрос на газ рос медленно – порядка 1,3%, однако сам рынок оставался нестабильным из-за геополитических напряжений и борьбы за гибкие партии СПГ. В 2026 году ожидается ускорение роста спроса до примерно 2%, при увеличении поставок СПГ на 7% – около 40 млрд куб. м, в основном за счет США, Канады и Катара. Но даже этот прирост не устраняет ключевую проблему: ценовая волатильность сохраняется.
К началу 2026 года цены на газ в США опустились ниже 3,5 долл. за миллион британских тепловых единиц, тогда как в Европе и Азии они продолжали колебаться в зависимости от погоды и состояния хранилищ. Страховка формально осталась, но перестала быть тихой и предсказуемой. Европа, лишившаяся значительной части трубопроводных поставок из России, живет в режиме постоянной конкуренции за СПГ-грузы. В Азии, где многие рынки чувствительны к цене, импорт в 2025 году снижался из-за дорогого спота, а в 2026-м ожидается восстановление – при условии снижения цен. Газ по-прежнему балансирует систему, но больше не работает «по умолчанию». Он превращается в политико-финансовый фактор риска внутри энергосистемы.
В результате система вынуждена искать альтернативные способы балансировки: аккумуляторы для краткосрочного выравнивания, управляемое снижение нагрузки, региональные перетоки, алгоритмическую оптимизацию. Газ остается важным элементом, но утрачивает статус самого удобного и дешевого резерва. Это еще один слой условности: даже то, что долго считалось надежной опорой, теперь требует постоянного контроля и готовности к резким изменениям.
Четвертый сдвиг: природная устойчивость оказывается иллюзией
Страны, которые десятилетиями гордились почти полной возобновляемостью своей энергетики – в первую очередь за счет гидроэнергетики, – сталкиваются с жестким ограничением: вода не является гарантированной величиной.
Коста-Рика – показательный пример. Государство, где около 70–75% электроэнергии традиционно обеспечивалось гидроресурсами, долго воспринималось как витрина «зеленой стабильности». Однако в 2024 году сильная засуха, усиленная выраженным эффектом Эль-Ниньо, привела к критически низким уровням воды в водохранилищах. Впервые с 2007 года власти были вынуждены ввести плановое рационирование электроэнергии – отключения по графику, направленные на предотвращение системного коллапса. Больницы и базовые услуги были защищены, но промышленность и население ощутили ограничения.
В 2025 году ситуация стабилизировалась: уровни резервов вернулись к безопасным значениям, страна вошла в нейтральную климатическую фазу без выраженных аномалий. Но сам урок оказался необратимым. Гидроэнергетика перестала восприниматься как природная константа. Она все отчетливее проявляется как ресурс, подверженный климатической изменчивости. Засухи, смещение режимов осадков, усиление экстремальных климатических фаз делают гидрогенерацию периодической, а не базовой.
Эта логика носит глобальный характер. Экологические и климатические исследования предупреждают: к середине века значительная часть гидроэлектростанций окажется в зонах повышенного риска – либо из-за хронических засух, либо из-за наводнений. В Бразилии снижение выработки на старых плотинах уже становится регулярной проблемой. В Андах и Гималаях отступление ледников меняет сезонную гидрологию, в Африке и Южной Азии растет нестабильность муссонных режимов.
Устойчивость энергосистемы перестает быть «даром природы». Она превращается в искусственно собираемую конструкцию – через диверсификацию источников, накопители, региональные рынки и межсистемные перетоки. Коста-Рика сегодня опирается не только на собственные водные ресурсы, но и на импорт электроэнергии от соседей. Это снижает зависимость от климата, но одновременно вводит новую уязвимость – зависимость от правил общего рынка и внешних условий доступа.
Кульминация: от универсального ожидания к протоколу доступа
Все описанные сдвиги – в структуре спроса, состоянии сетей, роли газа и климатической условности гидроэнергетики – сходятся в одном. Электричество перестает восприниматься как универсально доступное благо и превращается в управляемый протокол. Доступ определяется не только платежеспособностью, но и соответствием набору требований: предсказуемостью поведения, готовностью к ограничениям, способностью снижать нагрузку, наличием собственной генерации или накопителей. Это уже не вопрос ценностей или идеологии, а техническая реальность в мире жестких физических и инфраструктурных лимитов.
События 28 апреля 2025 года на Пиренейском полуострове стали одним из крупнейших сбоев в европейской энергосистеме за последние десятилетия. В середине дня значительная часть Испании и Португалии практически одновременно потеряла электроснабжение, связь и транспортную инфраструктуру. Восстановление заняло многие часы, а в отдельных районах – почти сутки. Масштаб этого инцидента сделал его точкой кристаллизации более глубоких системных проблем.
Кризис проявил сразу несколько уязвимостей, действующих не по отдельности, а в резонансе.
Первая – ограниченная связность системы. Несмотря на высокий уровень возобновляемой генерации, Иберийский полуостров остается слабо интегрированным с остальной Европой. В момент аварии автоматическая защита отключила ключевую интерконнекцию с Францией, и регион оказался в энергетической изоляции, лишенный возможности получить внешнюю подпитку в критический момент.
Вторая – структурная хрупкость баланса. Высокая доля возобновляемых источников при недостаточном объеме управляемой синхронной мощности и слабом контроле напряжения сделала систему чувствительной к резким отклонениям. Проблема проявилась не как «нехватка энергии», а как неспособность быстро стабилизировать режим работы сети в нештатной ситуации.
Третья – переоценка резервов. После аварии регуляторы резко усилили использование газовых электростанций для балансировки системы. В результате в последующие месяцы газ стал доминирующим фактором формирования цены электроэнергии, что привело к резкому росту стоимости именно в периоды, когда энергия использовалась как страховка. Резерв формально сработал, но оказался дорогим и нестабильным.
Этот эпизод важен не сам по себе, а как симптом. Он показывает, что сбои возникают не из-за одной ошибки или одного ресурса, а из-за наложения ограничений – сетевых, климатических, технологических и рыночных. Энергетика перестает быть сферой универсального ожидания и все отчетливее функционирует как система управляемого допуска.
Раньше подключение к сети выглядело просто: если у проекта есть деньги, техническая реализуемость и формальное разрешение, оператор обязан его присоединить. Это вытекало из представления об электричестве как базовом общественном благе. Сегодня подключение все чаще превращается в переговорный процесс, в котором регулятор и оператор сети задают условия:
– насколько предсказуем профиль потребления и готов ли он к управлению;
– допускается ли временное ограничение нагрузки в периоды перегрузки;
– способен ли потребитель или генератор компенсировать воздействие на сеть за счет собственной инфраструктуры;
– принимает ли он доступ без жестких гарантий непрерывности;
– готов ли участвовать в финансировании усиления сетей.
Это уже не моральная формула «энергия должна быть для всех», а технико-экономическая реальность. В мире конечных физических и климатических ресурсов доступ становится селективным. Система движется от принципа формального равенства к принципу равенства обязательств. Тот, кто вписывается в протокол, получает приоритет. Тот, кто не готов принимать условия, остается в очереди, платит больше или уходит в автономные решения.
Новая социальная и политическая напряженность
Этот сдвиг неизбежно порождает конфликты. Первый и наиболее очевидный связан с перераспределением издержек. Крупные новые потребители – дата-центры, электрометаллургия, водородные проекты – создают концентрированную нагрузку на сети, но нередко получают специальные условия, чтобы не выйти из общей системы. Домохозяйства и малый бизнес все чаще ощущают себя донорами: рост тарифов финансирует трансформаторы, линии и накопители, которые в первую очередь необходимы сверхкрупным потребителям.
В США это уже выливается в публичные дебаты и судебные споры о справедливости распределения сетевых затрат. В Европе – в протесты против тарифных схем, компенсирующих вынужденное недоиспользование генерации и дорогостоящие сетевые модернизации. В развивающихся экономиках напряжение еще выше: там доступ к энергии остается вопросом базовой устойчивости, тогда как новые промышленные кластеры получают приоритетный допуск.
Второй слой напряженности – вопрос легитимности. Энергетическая политика все больше напоминает управление цифровой инфраструктурой: приоритеты, квоты, алгоритмы допуска, механизмы «справедливой доли». Но в отличие от цифровых сетей, где пропускную способность можно относительно быстро нарастить, энергетика упирается в жесткие физические ограничения. Это усиливает ощущение несправедливости: почему одни могут купить непрерывность и устойчивость, а другие – нет?
Управляемый режим
Мы входим в эпоху, в которой энергия перестает быть просто товаром или инфраструктурой и превращается в режим навигации в условиях дефицита. Доступ к ней определяется не абстрактным ожиданием, а набором наблюдаемых параметров: предсказуемость поведения, гибкость, вклад в устойчивость системы, способность принимать ограничения. Это отражение более широкого цивилизационного сдвига – от логики расширения и равенства возможностей к логике мультирежимного алгоритмического управления пределами.
Энергетическая система начинает работать как сложная процедура допуска.
На входе – профиль нагрузки, обязательства, степень управляемости, собственная инфраструктура. На выходе – уровень доступа: гарантированный, условный, ограниченный, временно сокращаемый.
Это не обещание и не наказание, а способ распределения ресурса в среде, где физические и климатические ограничения больше нельзя игнорировать.
Эта реальность не является ни утопией, ни дистопией. Она требует от общества заново проговорить, что означает справедливость там, где ресурсы конечны, а потребность в них продолжает расти.
Переход от лозунга «энергия для всех» к практике «энергия в рамках условий» – не временный сбой и не следствие чьих-то ошибок. Это долгосрочный цивилизационный поворот, который будет определять не только энергополитику ближайших десятилетий, но и саму архитектуру социального контракта в мире климатических и ресурсных лимитов.
Вопрос больше не в том, возможно ли возвращение к прежней норме фонового, почти незаметного блага. Вопрос в другом: сможем ли мы выстроить новый договор так, чтобы условный доступ не стал механизмом усиления неравенства, а превратился в инструмент устойчивости. Чтобы энергия оставалась не привилегией, а общим ресурсом, распределяемым не по принципу «кто заплатил больше», а по принципу соразмерности – вклада, ответственности и совместимости с интересами системы в целом.
