Михаил Стрелец
|
|
На уличных выступлениях лицеистов, среди которых много молодежи из мигрантских предместий Парижа, замечены сторонники ультралевого движения. Фото ReutersПодпись |
Для значительной части первого поколения мигрантов главными политическими координатами были не сексуальная этика и культурные вопросы, а работа, заработная плата, профсоюзы, социальное государство. Именно здесь социал-демократия исторически имела преимущество.
Не менее важна позиция партий по отношению к миграции и меньшинствам. Исследование, которое цитирует Немецкий центр политического образования, обнаружило: среди людей с миграционным происхождением опыт дискриминации привел к увеличению предпочтения левоцентристских партий примерно на 14 процентных пунктов и уменьшению симпатий к христианским демократам (ХДС/ХСС) на 16 пунктов. Испанские социологи Сантьяго Перес-Ниэвас и Карлес Памьес, в 2025 году обобщившие результаты четырех опросов в стране за 2013–2023 годы, отмечают, что мигранты первого поколения, несмотря на более правую среднюю самоидентификацию, голосуют левее коренных испанцев.
Кроме того, один раз возникшая связь способна воспроизводиться поколениями. Лейбористская партия в Британии ассоциировалась у многих выходцев из Южной Азии с рабочим классом, антирасизмом и представительством этнических меньшинств; Социал-демократическая партия Германии (СДПГ) – с профсоюзами и включением в социум турецких рабочих; французские левые – с антидискриминационной политикой, рабочими пригородами и сравнительно менее жестким отношением к мусульманским меньшинствам.
Новейшее исследование нидерландского социолога Сание ван Оостен по Франции, Германии и Нидерландам показывает, что представление об «этническом голосовании» сильно преувеличено. В эксперименте совпадение иностранного происхождения кандидата и избирателя практически не повышало вероятность поддержки «своего». В целом совпадение политических позиций имело намного больший эффект, чем совпадение идентичности.
Европейские мусульмане могут быть благоприятным для левых электоральным сегментом, но они не являются автоматически принадлежащей левым «голосующей массой». Чем дольше существует сообщество, чем дальше оно от первого поколения мигрантов, и чем полнее его включение в национальную политическую жизнь, тем сильнее проявляется обычная электоральная дифференциация.
Великобритания долгое время была наиболее очевидным примером союза между крупной левоцентристской партией и мусульманским электоратом. На протяжении десятилетий большинство британских мусульман голосовали за лейбористов. Перед выборами 2024 года репрезентативный опрос Savanta среди британских мусульман показывал 63% намеревавшихся голосовать за лейбористов; консерваторы имели 12%. Однако лишь 52% предполагаемых лейбористских избирателей-мусульман отвечали, что голосуют за эту партию всегда; 31% делали это лишь иногда. Почти треть мусульманских избирателей признавалась, что еще может изменить решение.
Выборы 2024 года продемонстрировали цену этой мобильности. В 21 округе, где мусульмане составляли более 30% населения, средняя доля лейбористов упала приблизительно с 65% в 2019 году до 36% в 2024-м. Несколько их прежних мест получили независимые кандидаты, делавшие центральной темой Газу. В опросе Savanta важнейшей темой оказалась Национальная служба здравоохранения, далее шли стоимость жизни и экономика. Израильско-палестинский конфликт, однако, имел для мусульманских респондентов значительно большее значение, чем для населения Британии в целом.
Франция предлагает еще более впечатляющую картину. В первом туре президентских выборов 2022 года, по исследованию IFOP, за Жан-Люка Меланшона проголосовали 69% опрошенных избирателей-мусульман. На выборах в Европарламент 2024 года 62% мусульманских избирателей поддержали список «Непокоренной Франции» (LFI). Но и здесь объяснение «мусульмане голосуют за LFI, потому что они сами левые» было бы ошибочным. Значительная часть привлекательности Меланшона связана с тем, что его движение стало наиболее последовательным представителем рабочих пригородов, выступает против дискриминации мусульман, критикует ограничения религиозной одежды и занимает пропалестинскую позицию.
Франция наглядно показывает, почему нельзя смешивать культурный консерватизм и партийный выбор. Избиратель может быть религиозно консервативен, но при этом считать именно левую партию своей защитой от дискриминации, ограничений религиозной практики или жесткой риторики правых. На втором туре выборов, когда выбор меняется, изменяется и коалиция: в 2022 году мусульманские избиратели преимущественно переходили к Эмманюэлю Макрону против Марин Ле Пен.
Германия предоставляет наиболее ценные данные для проверки тезиса о «левом мусульманском электорате», поскольку исследователи на выборах 2025 года отдельно учитывали религиозную принадлежность. Согласно данным, приведенным Федеральным агентством политического образования, среди мусульман на выборах в Бундестаг 2025 года 29% проголосовали за партию «Левые», 28% – за СДПГ, 16% – за «Союз Сары Вагенкнехт», 12% – за ХДС/ХСС и 6% – за «Альтернативу для Германии». Интереснее всего динамика. На выборах в Европарламент 2024 года распределение было совершенно другим: среди мусульман сильный результат получила не только партия Вагенкнехт, но и Демократический альянс за разнообразие и пробуждение – политический проект с выраженной мусульманско-турецкой идентичностью, тогда как социал-демократы и «Левые» выступили значительно слабее. Уже через несколько месяцев на федеральных выборах положение резко изменилось.
Следовательно, даже в стране с давней связью турецкой диаспоры и социал-демократии мусульманский голос уже не является партийно наследуемым активом. Особенно показательно, что Вагенкнехт смогла привлечь часть этого электората, несмотря на свою значительно более жесткую позицию по миграции. Это важный контраргумент против представления, будто любой мусульманский избиратель автоматически предпочитает максимально либеральную миграционную программу.
Наконец, Испания. Сантьяго Перес-Ниэвас и Карлес Памьес подчеркивают дефицит надежных электоральных данных по отдельным мигрантским группам, так как в общенациональных выборах может участвовать только сравнительно ограниченная часть первого поколения, получившая испанское гражданство. При этом общая закономерность интеграции в Испании показательна: второе поколение в распределении голосов оказывается гораздо ближе к коренному населению, чем первое. Это еще одно свидетельство того, что представление о неизменном «импортируемом левом электорате» плохо описывает долгосрочную динамику.
Европейские левые сегодня в основном выступают за гендерное равенство, свободу личной жизни и секулярное государство. При этом часть их мусульманского электората, особенно политические исламисты, придерживаются норм, которые по европейской шкале считаются крайне консервативными.
Но политологически это не уникально. Массовые партии всегда представляют коалиции людей с несовпадающими ценностями. Католический рабочий мог голосовать за социалистов, не разделяя их антиклерикализма; американский афроамериканский избиратель может быть религиозно консервативен и при этом десятилетиями поддерживать демократов; сельский избиратель может поддерживать правую экономическую программу, хотя от социальных расходов государства лично выигрывает.
Отсюда возникает вопрос уже к самим левым: как прогрессивный активист может защищать людей или организации, взгляды которых противоречат его собственному либерализму?
Первый ответ, который дают сами левые, основан на различии между защитой гражданских прав человека и одобрением его мировоззрения. Либерал, защищающий право ортодоксального мусульманина носить религиозную одежду, не обязан соглашаться с исламской теологией точно так же, как защита права католика выступать против абортов не означает одобрения католической доктрины.
Второе объяснение связано с интерсекциональностью. Женщина-мусульманка может одновременно сталкиваться с патриархальным давлением внутри собственной среды и с дискриминацией как мусульманка во внешнем обществе. Из этого следует аргумент: нельзя автоматически «освобождать» ее от внутреннего консерватизма с помощью государственного запрета, который одновременно лишает ее образования, работы или публичной автономии.
Здесь проходит идейная граница внутри самой европейской левой. Одна традиция остается жестко секуляристской, республиканской и универсалистской: религиозный консерватизм она рассматривает как форму власти, которую следует критиковать. Другая, постколониальная и интерсекциональная, считает первостепенной задачей защиту меньшинства от дискриминации большинства и с большей настороженностью относится к государственному вмешательству в религиозные практики.
