Речь музыки и музыка речи

Фагот играет, Коровин читает.
Фото Анатолия Степаненко

Четырнадцатого числа весеннего месяца нисана... точнее – двадцать седьмого числа летнего месяца июня в кафе с забегающим вперед и оглядывающимся названием «Август» спустилось по витиеватой лестнице в сиренево-зеленый покой и произошло чудесное событие. Чудесное потому, что теоретическая возможность, так сказать, удачной мелодекламации совсем не часто осуществляется на практике. То ли потому, что компромисс между просто чтением стихов и чтением стихов под музыку выглядит еще недопесней и уже недостихами и порожденный гибрид часто оказывается совершенно нежизнеспособен, то ли по какой-то иной причине. Другое дело, когда музыка и стихи звучат по очереди, подхватывая и продолжая друг друга, но оставаясь самодостаточными, как это, в общем-то, и было на вечере из цикла «Чужие книжки».

Андрей Коровин очень заразительно читает стихи Николая Гумилева, Бориса Слуцкого, Валерия Прокошина, Сергея Белозерова и Александра Кабанова, передавая слушателям свою любовь к этим текстам. Александр Александров, он же Фагот, рядом устраивает музыкальную импровизацию. Время от времени речь музыки и музыка речи все же пересекаются, создавая новое измерение смысла, странно преображающее и музыку, и слова. Низкие плавно-отрывистые стоны фагота, вытянувшие из памяти советский мультфильм про Маугли (помните Засуху и Временное перемирие?), соседствуя с Гумилевым, преодолевают автоматизм восприятия и пробуждают, воскрешают забытые стихи. Задавая немного иной ракурс привычному, музыка становится катализатором обертонов смысла, обнажает их. Рядом с болевыми текстами Прокошина звучащий выдох духового инструмента превращается в крик: «Нагрешил, повторяет, сука, мол, поймал, говорит, с поличным/ и показывает, мол, fuck you и прикуривает от свечи/ и стою голышом, как в детстве, пожимаю плечом по-птичьи/ прижимаю нательный крестик – он же сам меня приручил/...нагрешил, говорит, и баста, собирай, мол, свои манатки/ и ступай типа по этапу, отправляйся, куда скажу/ и идут эти трое следом, наступая почти на пятки/ свет, горевший внутри меня, льется сваркою по этажу».

Как будто наблюдающий со стороны, задумчивый и отрешенный Слуцкий становится еще отрешеннее, отделенный музыкальной стеной: «А я был брезглив (вы, конечно, помните),/ но глупых вопросов не задавал./ Я просто давал им ключ от комнаты./ Они просили, а я – давал».

Стихи Кабанова, сплошь состоящие из замечательных языковых находок («Где жжется рукопись, где яростно живется/ на Хлебникове и воде» или «Я пью абсент, и я люблю тебя./ Сбегают крысли-мысли с корабля,/ Иду на дно и преданно шепчу:/ Ты, женщина, женчужина, жемчу┘» ), в окружении музыки вдруг оказываются невероятно цветными, одновременно детскими и очень точными в изначальности восприятия.

Да, вечер несомненно удался в этом синкретическом соединении слова и музыки, но надо сказать, что тексты, которые выбрал для чтения Андрей Коровин, ошеломительны сами по себе и читал он их так, что передача его отношения к ним и особенного состояния сознания, в котором он пребывал (состояния, родственного вдохновению поэта, пишущего стихотворение), произошла – подобно тому, как в монастырях Индии, Китая или Тибета передается состояние просветления от Учителя к ученику. Музыка же Фагота была той волной, на которой стихи вернее достигали сердца.