Поэтический солнцеворот

Канун Иванова дня – время перечитывать Афанасьева и Проппа, можно также петь по учебнику Сахарова, а лучше, конечно, предаваться тайным культам – например, читать и слушать стихи.

За несколько минут до начала «Поэтического солнцестояния», затеянного в Нескучном саду «Омнибус Magic Bookroom», волшебная поляна выглядела так: мертвый фонтан, воробьиная постирушка в луже, холодно белеет «Ротонда 800-летия Москвы», звукооператор, бормоча заговоры, тянет провода куда-то в чащу. Поэтов не видать. Публика отсутствует, только дедушки на дальней скамейке смолят одну папиросу на двоих и вообще, кажется, они здесь прописаны. Задерживаешь дыхание, зажмуриваешься – пара мгновений перехода – открываешь глаза и видишь, как разноцветные люди окружают ротонду, а Мария Галина снимает со стойки микрофон. «Ходит он во фраке, в котелке,/ с тросточкой в руке,/ но не по земле, а по реке/ где-то между бакеном и плесом…»

Скоро сказка сказывается. Стихи Галиной сродни Exempla – коротким рассказам европейского Средневековья. Два мира – земной, обыденный и потусторонний – сталкиваются на пространстве в несколько десятков строк. Вот рыцарь путешествует через лес, а лес сомкнулся и не выпускает. Вот бюргер спустился в подвал за пивом и видит крысу с человечьими руками, обнимающую бочонок. Вот ржавый, пыльный остов советского колхоза – «и баба идет по двору,/ похожая на кенгуру». Порядочное семейство садится обедать – и «эту слизь нашли на младшем брате!..». Можно продолжать и продолжать.

На этих чтениях что-то творится с временем – сколько читала Галина? Когда она успела передать микрофон Екатерине Перченковой? Мария Галина предпочитает поэтику столкновений, опрокидываний, часто использует сюжет оборотничества – был человек и нет человека. Екатерина Перченкова, «духовная сестра» Вадима Месяца, действует иначе. Ее реальности едва касаются друг друга, запредельное проникает исподволь, скользит по краю окоема. Видите хрупкие контуры крыла, пряди лунной травы, слышите – песня окликает на пороге? «Земля сама себя не узнает,/ и всякий называющий ее,/ отчасти речь и в целом часть от речи».

Слушавшие люди смешивались с воздухом – влажным и пряным. Рассматриваешь, рассматриваешь одного – ноги, руки, зеленый свитер, ветер, облако. Будешь теперь ходить по улицам – такой красивый. Кстати, ты уже в сказках Даны Сидерос. Начало ее титульного стихотворения: «Дети уходят из города к чертовой матери./ Дети уходят из города каждый март». Дальше: «По душистым еловым иглам, листве гнилой, осторожно ступай, малыш, не порань ступней,/ отыщи ветлу, полезай в дупло, там тепло…» Дана Сидерос – хранитель, вернее, кователь ключей от леса и неба.

«Продолжаем раскручивать коловрат», – радовались демиурги из «Омнибуса», а потом спохватились: публика необратимо менялась, таяла, исчезала. То есть физические оболочки на местах, но вот бессмертные души придется собирать по всем окрестным мирам, и чур кто пропадет – скандала не оберешься. «Тут машина времени/ хрясь тебя по темени!» – это Аркадий Штыпель спас положение. Да, он тоже тот еще психопомп, однако вотчина Штыпеля – не дальние берега с ониксовыми башнями, но сам текст, его хитросплетения и закоулки. «Там в химической машине/ в мозговитой мешанине/ из немыслимой трухи/ застревая в горловине/ вылупляются стихи». Там, в тексте, мы все и заблудимся, и хорошо, спасибо. Магия, не воплощенная в слове – не вполне магия. Или – слишком магия: избыточна, пожирает самое себя. Но слово есть, и все позволено.

Над Нескучным садом паслись тучи, грозились дождем, ни одна не решилась пролиться.

Аркадий Штыпель замкнул круг читавших, и спустя пять минут поляна была пуста. Только дедушки смолили одну на двоих папиросу, многозначительно покашливали.