Мог бы всю жизнь идти по Москве

Евгений Сулес, Анна Логвинова, Леонид Костюков и Андрей Гришаев. Фото автора

В кафе «Гоген» проект «Культурная инициатива» представил книгу прозаика, поэта, критика Леонида Костюкова «Где логика?», где собраны произведения автора по состоянию на 2023 год. Рассказы публиковались в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Формаслов» и других изданиях, примерно половина стихотворений и невыдуманная проза («Полная правда») ранее нигде не выходили.

Открыл вечер культуртрегер, поэт Юрий Цветков, сказав, что книга издана в Германии: «Несмотря на то время, в которое мы живем, многие авторы выпускают книги за границей. Значит, культурные связи не теряются». После к столику автора подошел писатель, шоумен, актер Евгений Сулес, чтобы с места в карьер впрыгнуть в жизненную и ироничную прозу Костюкова: «Жил-был мой прадед, феодосийский еврей Исай Исаевич Рудминский. Был он юристом, и были у него сын и пять дочерей... Дядя Лёва стал большевиком. Среди семейных черно-белых фотографий я нашел одну, где на трибуне стоят дядя Лёва, кто-то еще и Никита Хрущев. Они продвигали коммунизм на Украине. Разумеется, это не помешало дяде Лёве получить 17 лет лагерей. Его дважды приговаривали к расстрелу, но отчего-то не расстреляли...»

Большие окна с видом в небо, расположенные над головами автора и чтеца, создавали атмосферу для философских размышлений, которым предавался Леонид Костюков: «Вечная жизнь, только души свистят на лету, / даже если заглянут в лицо, то его не запомнят / Вечная жизнь заполняет собой пустоту, / потому что невечная жизнь пустоту не заполнит. / Как я люблю синеву, что пришла и ушла. / Как я люблю то, что тлеет, гниёт, ржавеет. / Вечная жизнь улыбается из-за угла, / а пугливая местная жизнь шевельнуться не смеет...».

В этот вечер проза и стихи перемежались, на импровизированную сцену помимо Евгения Сулеса поочередно выходили поэты Андрей Гришаев и Анна Логвинова, и каждый представлял своего Костюкова. У Анны образ получился поэтичным и трогательным, благодаря ее немного детской, отрывчатой манере чтения в текстах появлялись новые акценты, но их трепетность не исчезала, а наоборот, только усиливалась и нарастала: «Луч сломан в двойном стекле. / Жар крадется к виску. / Жизнь распространена на Земле. / Ветер гонит тоску. / Птица у верхушки сосны пересекает границу окна. / Всюду то ли приметы весны, то ли сама весна. / Жизнь, растворённая в воробьях, / в складках штор, трепетанье век... / Ветер кружит в пустых ветвях, / крошит последний снег». Андрей Гришаев вспомнил старые стихи Костюкова, которые, по его мнению, являются хрестоматийными: «Тополиный пух ест дыханье мое, / колотьё у меня в боку. / – Канотьё, вы сказали? – / Нет, колотьё, как у лошади на скаку. / Так случится – Господь остановит коня, / в дом горящей души войдёт... Посмотри – горит тополиный пух, / то есть плоть, но скорее – дух».

Также Леонид прочел и свои новые тексты, не вошедшие в книгу. И словно пригласил к разговору-игре: «Он говорит «тишь», / я говорю «гладь», / он говорит «вишь», / я говорю «глядь». Правда, тексты Костюкова при кажущейся простоте всегда как будто с двойным дном: «Вечный утих бой – нет, / он идёт вспять. / Ровный глухой вой мне не дает спать, / я говорю «стой», я говорю «сядь». / Друг, не держи строй, / в грунт не вбивай шаг, очередной герой / ставит тебе шах, / ровный глухой вой / гаснет в твоих ушах».

Завершили вечер два текста – прозаический и поэтический, по смыслу напоминающие диптих. Первый из них читал Евгений Сулес – про то, как лирический герой Костюкова пошел чинить сломавшийся водонагреватель и вдруг: «отчетливо ощутил, что так могу идти вечно, в частности (если повезет, если заслужу) – после смерти. По какой-то бесконечной небесной Москве, бесконечным летним днем, нежарким, ветреным, пасмурным...» Второй текст прозвучал из уст автора: «Я мог бы всю жизнь идти по Москве, / пять морей меж домов искать. / Я мог бы идти по Москве всю смерть / и по капле ее расплескать... И тут я вспомнил, что прошлого нет / и не было никогда, / не надо было на тусклый свет / дворами брести сюда. / Что было правда, то стало ложь, / и, что важнее всего, / и я не он, а только похож – / немного похож на него».