Евгений Стрелков
Вид на город из Галата-порта, модного променада с бутиками, причалами и музеем современного искусства. Акварельный рисунок автора
Стамбул манил давно – завсегдатай Крыма в 1980-х, я знал, что где-то за Черным морем есть такой город. Знал и то, что мечеть Джума-Джами в Евпатории, которую я рисовал еще школьником, в начале 1970-х, и позже, уже в роли студента-радиофизика (наш радиоастрономический полигон располагался на другом конце полуострова, но в выходные я добирался и до Евпатории), так вот, эту мечеть, восхитившую меня чередой арок и пологим куполом над ней, строили по плану Мимара Синана, знаменитого османского архитектора, в самом Стамбуле спроектировавшего с десяток грандиозных мечетей.
Русские визитеры
Так что я хотел в Стамбул, но искал случая, чтоб поехать туда не просто туристом, а с каким-нибудь, пусть даже пустяшным поводом. Осенью 2023 года меня пригласили подумать над выставкой к 225-летию Пушкина в нижегородском Арсенале. Я погрузился в малознакомую мне тогда поэтическую кухню поэта, наткнулся на пару стихотворений с упоминанием Стамбула, на «автопортрет в чалме» и на строчку из письма к брату – взять бы, мол, шляпу, трость и уехать в Стамбул. Пушкин пребывал тогда в южной ссылке и весьма тяготился несвободой, похоже, план побега всерьез завладел им. При этом «ролевой моделью» для молодого русского поэта был Байрон, который тоже бежал на юг, пару месяцев жил в Стамбуле, а потом примкнул к отрядам Гарибальди.
То, что Пушкин все-таки отказался от побега, обычно связывают с нахлынувшей влюбленностью, но, может быть, дело было не только в этом. При всей внешней ветрености Пушкин уже тогда был серьезным человеком, видимо, он понимал, что ему как поэту надо остаться в родном пейзаже и в родном языке. Мои обстоятельства, разумеется, не были столь драматичными, я задумал не побег – прогулку, в память той пушкинской истории.
Акварели, сделанные в том путешествии, пригодились через год – мы с коллегой Дмитрием Макаровым затеяли выставку-исследование «Иерусалимский маршрут» о паломничестве на Святую землю наших соотечественников в начале 1900-х годов, среди которых были и православные-никониане, и староверы разных толков, и иудеи, и люди без особых религиозных мотивов, привлеченные скорее восточной экзотикой – в том числе заметные русские литераторы.
Был у нас и собственный герой – инженер, идеалист и филантроп Моисей Вильбушевич, сотрудник нижегородского предпринимателя Зелика Персица, увлеченного идеями сионизма и еврейского просвещения. Вильбушевич не был столь сионистки настроен, как его шеф, Палестина ему была интересна скорее как место приложения инженерного опыта, он поехал туда отчасти с деловыми целями, отчасти движимый любопытством. Мы же на будущей выставке хотели «обрамить» странствие нашего героя разнообразными сведениями о подобных путешествиях вообще – расписаниями и правилами, дорожными занятиями и ценами, ресторанными меню и описаниями маршрута.
Один из основных маршрутов в Иерусалим шел морем, через Константинополь. Причем пароход стоял в порту нынешнего Стамбула сутки, а то и пару-тройку дней. За это время любопытный путешественник успевал взобраться по Галатской лестнице, пройтись по европейски обустроенной улице Гранд Рю де Пера до площади Таксим и обратно, перебраться по Галатскому мосту залив через Золотой Рог, зайти в Святую Софию и мечеть Султан-Ахмет.
По следу Зданевича
Среди русских визитеров несколько позже, в 1920-м, оказался и Илья Зданевич, футурист и заумник, автор радикальных поэтических и полиграфических экспериментов и не менее радикальных поступков. При всей эксцентрике текстов и жестов Зданевич подкупал меня сочувствием к встреченным в путешествиях людям, будь то жители оккупированной в 1916 году русской армией Восточной Анатолии или сами русские, сквозняком истории заброшенные на Босфор в незавидном статусе беженцев. Себя Зданевич беженцем не считал, он уехал через Батум из еще независимого Тифлиса, где был одним из организаторов «фантастического кабачка».
Друзья и соратники Ильи Зданевича – Деген, Табидзе, Терентьев, Ромов в недалеком будущем окажутся арестованы и расстреляны, брат Кирилл получит 15 лет лагерей. Репрессии коснутся всего круга «всеков» и «заумников», да и не только их. Наш герой от новой власти особо не пострадал, но у него и не было никаких иллюзий в ее адрес, как, впрочем, не было особой любви и к почившей в муках Российской империи.
Итак, он отправился: «Палубы итальянского парохода, нагруженного людьми и мелким рогатым скотом, блеянье и крепкая ругань, смешанные с солью и пронзительной сиреной, ветер северо-восточный… Октябрьское солнце, шлифующее… возвышенные форты Батума и изрезанный берег, знакомый мне с детства и который, быть может, я никогда более не увижу». Но жажда нового перевесила сожаления, «когда ночь навалилась на пароход вспотевшая и лохматая, волны забредили за кормой и застонали, а за железными прутьями запрыгала старая знакомая Большая Медведица».
Передвигаясь по Городу маршрутами поэта – на трамвае к Семибашенной крепости и к воротам Эдирне-капы, пешком вокруг стен императора Феодосия, поднимаясь от залива к мечетям Селима и Гуль-джами, к руинам Влахернского дворца (Зданевич в романе «Философия» детально фиксировал передвижение своего героя), кружа вокруг Айя-Софии и Сулеймание, я, как и он, спускался ближе к ночи к Малой Айя-Софии и выходил (через тоннель под железной дорогой) к пустынному и темному Босфору. Там, где сидел на бетонном парапете, глядя на качающиеся рыбачьи катера, пришвартованные в районе бывших когда-то тут ворот Кум-капы, от которых осталось лишь название.
Я перебирал впечатления дня и перечитывал его строки, удивляясь, насколько ниспровергатель старого и ярый новатор Ильязд (под этим именем он присутствует в стамбульской прозе) оказался внимателен к константинопольским древностям. Как до того – к полузабытым и заброшенным (или перестроенным в мечети) круглым в плане храмам в бывшей западной Грузии (теперь – в восточной Анатолии), где он, участник археологической экспедиции, обмерял в 1917 году руины и зарисовывал фундаменты.
Позже, уже в Париже, Зданевич по сделанным с натуры наброскам начертил архитектурные планы нескольких константинопольских мечетей, а во второй половине жизни и вовсе плотно занялся византийской темой, ездил на соответствующие конгрессы с докладами о круглых грузинских церквах и об исчезнувших византийских храмах. Тогда, пишет он в письме из Франции, «гладя редкие фотографии и рисунки, я уже не скрежетал зубами… но переливал из пустого в порожнее холодные истины и старческую никому не нужную мудрость».
В Константинополе Зданевич начал писать роман «Философия» – отчасти авантюрный, отчасти этнографический, но прежде всего воздушный от поэзии. Чего стоит только одно описание сумрака над Айя-Софией, когда месяц сначала раздваивается, затем один из этой пары пропадает в сумраке ночи, другой же разгорается, освещая громаду собора.
«…Будто воздушный, шар Софии был виден весь, достаточно далекий, чтобы мелочи могли превозмочь идею. Ни полумесяца, ни пристроек, примытых веками, формы чистые геометрии, ум ума... Ильязд пил хрустальную влагу ее объемов и, глядя на вечное юное тело, спрашивал себя, кто сказал, что мудрость стара, мудрость – вечная юность».
Подходя вечером к фонтану Ахмета-III у стен Софии, я сверял свои ощущения с записями Ильязда – что-то я видел по-другому, все-таки прошло сто лет и четыре года.
Пузыри времени
Пишут, что в Босфоре два течения – по верху из Черного моря, в котором выше уровень воды, а на глубине – обратно, из более соленого Мраморного моря. Все это образует подводные омуты, создавая сложности для навигации. Чем-то схожие «омуты времени» я встречал и на берегу, и в сухопутных местах Стамбула. Во дворе мечети Соколлу-паши, где почти всегда безлюдно, – один из таких омутов. Можно сидеть на мраморном парапете и разглядывать витые колонны аркады, волнистые купола над нею – будто окаменели медузы, и их щупальца стали колоннами. Иногда пересечет небо над двором-омутом чайка – и снова все неподвижно. И даже в шумном Балате, полном голосов и звуков, где-то у красной стены церкви Марии Монгольской или под случайным деревянным балконом образуется полость, дыра времени, иногда – на мгновение, а повезет – и на полчаса.
Случается такое и на азиатской стороне – в библиотеке-кофейне или на набережной среди рыбаков. Пузыри времени летучи, они вроде мыльных – родятся над босфорскими водоворотами и относятся ветерком в арку акведука Валента или под кровлю церкви-мечети Кахрие-Джами, бывшей византийской Хоры. Там время тормозится, замирают фигуры на мозаиках – Богородицы, Иосифа, осла рядом с ними... Пилата на троне, собравшегося было умыть руки, да так и замершего над тазом, только, говорят, капли иногда падают с его ладоней, нечасто, раза два в десятилетие.
Слоистая структура
Всем известно обилие в Стамбуле кошек. В последнюю перед отлетом ночь приснилось, что мне подарили тигра – огромного, но совершенно домашнего, ласкового, как те самые стамбульские кошки – видимо, количество перешло в качество согласно гегелевской диалектике.
У стамбульцев вроде нет «тотемного» зверя на гербе, почему бы тигру не стать таким? Тем более что туранский или каспийский тигр обитал не так далеко от города, в Восточной Анатолии еще в XIX веке. Его ареал простирался дальше на восток, занимая полосу до южного Казахстана и Алтая. Известна история, как пойманного в тех краях тигренка отвезли в подарок Николаю II. Вообще вся эта огромная азиатская территория, начинаясь в районах Стамбула Ускюдаре и Кадыкее и доходящая до Хивы, Самарканда и Бухары, а ниже – до Каспия, Пакистана и Афганистана, имеет в культурном плане связанную, слоистую и подвижную структуру.
Территории переходили из рук в руки, жители переливались в этих слоях живыми ручьями, перенося обычаи, занятия, традиции, ремесла и песни на чужую землю. И сам Стамбул – слоистая структура, палимпсест, где новые письмена идут поверх уже написанного.
В Балате и Фенере жили когда-то евреи и греки, в Кумкапы – армяне, на севере Босфора – арнауты, в Галате – генуэзцы. Когда идешь узкими торговыми улочками по правому берегу Золотого Рога, все это наслоение наглядно – вот византийская руина, когда-то превращенная в османский караван-сарай, но сохранившая колонну с римской капителью на углу и арки свода во дворе. На ее каменную основу были со временем прилажены балконы с навесами и вывесками, по низу устроены лавки и харчевни, но во всей нынешней пестроте не затерялась античная основа.
Османы стянули железными обручами колонну Константина, вмонтировали колонны с ипподрома в аркады мечетей. Одно заменяло другое почти химическим образом, порождая новые удивительные соединения. Культурная смесь, как вулканическая магма, выплескивалась от Золотого Рога на стамбульские холмы, туда, где когда-то застыли чистые формы акведука и святой Софии. Старая городская ткань словно растворялась в новой среде, формируя иные культурные коды.
Анатолия – Тифлис – Константинополь
Такого рода процесс трансфигурации вызывал внимание Ильи Зданевича. Принадлежа к русской культуре (не имея при этом ни капли русской крови – отец поляк, мать грузинка), он увлекался иными культурами до самозабвенья. В 1917 году, как уже было сказано, он отправился с археологической экспедицией в турецкую Восточную Анатолию, на какое-то время оккупированную русской армией. Зданевич зарисовывал старинные постройки и их планы, часто необычной формы – круглые или многолепестковые: «В горах… я отыскал маленькую, в форме четырех полукругов, часовню… сложенную из камня… на молоке коров, пасущихся на тех альпийских лугах. Я пил это молоко. Оно превосходно».
После окончания экспедиции Зданевич вернулся в Тифлис, где продолжил заумные поэтические действа вместе с друзьями-единомышленниками Игорем Терентьевым и Алексеем Крученых. Планы организованного ими издательства «41 градус» были обширны, в рекламном листке издательства упоминается дюжина готовящихся книг. Однако, как мы уже знаем, вскоре Илья покинул Тифлис, а затем и Батум на переполненном пароходе: «совершавшие службу матросы… ходили просто по людям, которые только в том случае выражали некое недовольство, если матросские ноги попирали по недосмотру чье-либо лицо».
На пароходе Илья Зданевич познакомился с возвращающимся из плена светловолосым турком, разговорился с ним, угощал чаем и папиросами, но когда новый знакомый пренебрежительно высказался о страданиях русских солдат, эвакуировавшихся из Крыма, Ильязд бросился на него с кулаками. Турок этот стал персонажем его прозаических вещей, начатых или задуманных на Босфоре и оконченных уже во Франции, «Писем Моргану Филипсу Прайсу» и «Философии». И там, и там «белобрысый» играет важную и неприглядную роль шпиона, провокатора, «хамелеона».
Концовки обоих произведений (а в обоих есть еще и мерцающая любовная линия) остаются подвешенными в туманном воздухе Босфора. Их автор получает наконец французскую визу и уезжает в Марсель, затем в Париж, где общается с дадаистами и возобновляет издательство «41 градус». Со временем Ильязд стал верстать и издавать книги художника, оформленные мэтрами европейской арт-сцены – Пабло Пикассо, Максом Эрнстом, а также бывшими соотечественниками Шагалом и Сюрважем.
В собственных поэтических сборниках от авангардной типографики тифлисских лет он постепенно дрейфует к сонетной форме, к более классической верстке. Он возвращается к исследованиям византийской архитектуры, предпринимает экспедиции в Альпы и Пиренеи, где отыскивает схожие архитектурные формы и публикует об этом доклады. Зданевич постоянно вспоминает Константинополь, еще в 1922 году он пишет туда другу Али-Бею: «Я часто думаю о Константинополе и мои воспоминания очень хороши. Я вижу во сне его архитектуру, его горизонты, я думаю о людях, которых там узнал».
Пресытившись этим бурлящим миром русской эмиграции и турецкой революции, он покинул Константинополь, отправившись во Францию, где нашел себе место далеко не сразу. Остающийся за кормой в морской дымке, а потом и в памяти, Константинополь стал выглядеть красочнее и радостнее – городом из «Тысячи и одной ночи».
Волга – Босфор
Я помню эту красочность и яркость, особенно вечерами в выходные дни. Гирлянды электрических лампочек, говор зазывал, которые, пытаясь угадать твою родину, тараторят на пяти языках подряд, дрожащее пламя открытых жаровен, гудок сухогруза с близкого Босфора…
Стамбул замечателен еще и тем, что наряду с высокими технологиями, которыми, конечно, полон этот мегаполис, тут сохранились старьевщики, что толкают свои трехколесные тележки в крутые переулки, привлекая жителей монотонными выкриками. Ходят по улицам и продавцы семитов – бубликов с кунжутом, и продавцы чая. Встречаются в том же Балате седобородые аксакалы с медалями на стеганых тужурках.
Разве что водоносов и погонщиков ослов, навьюченных хворостом, я не встречал – эти сюжеты остались на фотоснимках Ары Гюлера середины прошлого века. Гюлер – бытописатель Стамбула, замечательны его рыбаки, уличные торговцы, группки детворы перед фотокамерой, набитые людом трамваи на Галатском мосту и причалы с дымящими трубами пароходами.
В пару к Гюлеру можно поставить Орхана Памука, его сюжеты попозже, но очень схожи, иногда не отличишь. Я ставил фрагменты Гюлера к своим книгам о путешествиях Вильбушевича и Зданевича, Памук иллюстрировал его фотографиями свою стамбульскую книгу, а потом включил их в устроенный им же в районе Чукурджи «Музей невинности», где незамысловатый и трогательный любовный сюжет обрамлен стамбульской фактурой, собранной по блошиным рынкам.
Уже вернувшись из Стамбула, я пересекал на трамвае мост через Оку и вдруг обнаружил топографическую аналогию: Ока – как Золотой Рог (который и в самом деле был изначально устьем большой реки). Тогда Волга – Босфор. Мост, по которому я ехал, – реплика Галатского. И в Нижнем Новгороде, и в Стамбуле чуть выше этого моста – метромост, а мост через Волгу у Мещерского озера неплохо соотносится с вантовым мостом через Босфор имени Мучеников 15 июля.
Я стал искать соответствия в архитектурных доминантах – Кремль, это наверно, Топ-капы, площадь Минина и Пожарского – ипподром. И даже монумент Чкалова – кстати, тоже ведь герой скачек, только не конных, а воздушных. Малая Айя-София – пусть это будет Предтеченская церковь на Скобе, у Волги. А Рождественская церковь тогда сыграет роль Новой мечети, Ени-джами (да они и построены обе примерно в одно время).
Труднее подобрать аналог для Айи-Софии, но если вспомнить, что в 1930-е был разрушен старейший в городе Спасо-Преображенский собор в восточном углу кремля, собор, где был захоронен прах Козьмы Минина – то вот он, претендент для пары с Айя-Софией…
Увлекшись списком соответствий, я сообразил, что была и доминанта на левобережье Оки (то бишь на северном берегу Золотого Рога), аналог Галатской башни. Это знаменитый шуховский гиперболоид, выстроенный к выставке 1896 года. Правда, это далеко не старейшее здание города, да и тоже исчезнувшее, но ведь все аналогии имеют свои пределы, и если обращать внимание не на возраст, а на расположение и на символическое значение, то Шуховская башня вполне подходит.
Где же тогда я живу в Нижнем Новгороде – в соответствии с этой топографической симметрией? Не так далеко от Кремля и Большой Покровки (византийская Меса). Видимо, около Селима (Крестовоздвиженский монастырь над Окой), одной из любимой и часто упоминаемой Ильяздом мечети.
Возвращаясь домой, я ехал по мосту снежным февральским вечером, которому как нельзя лучше подходил пассаж-наблюдение Зданевича из его незаконченной повести «Письма Моргану Филипсу Прайсу»: «Подавленный небом, и без того серым и вдобавок перепачканным тучами, занесенный Селим накренился, а пониже его убогие греческие кварталы постерлись и вымерли. Левее Моххамед и далее Сулейман, уменьшенные до размеров мавзолея, усиливали сходство минаретов с кипарисами, а домов – с надгробной плитой. Не будь между нами Золотого Рога, заброшенное кладбище тянулось бы без перерыва отсюда, из-под моих ног… до крайних пределов Стамбула и еще далее, за городской стеной, бедное, общипанное».
Тут же Илья Зданевич пишет: «…помня довольно хорошо мое прошлое, я лучше всего сохранил встречи со снегом». И прибавляет: «Я убежден, что счастливых снегов увижу еще немало».
И тут я с надеждой присоединяюсь к убеждению своего героя.
Нижний Новгород
