Ормузский экзамен для США

В 1988 году в рамках операции Praying Mantis американские силы наносили удары по иранским военно-морским объектам. Фото ВМС США

17 октября 1973 года. На американских автозаправках выстраиваются многокилометровые очереди. Впервые после Второй мировой войны Соединенные Штаты понимают, что их могущество зависит не только от авианосцев и ядерного оружия, но и от узкой полосы воды в нескольких тысячах километров от Вашингтона. Есть места на карте, значение которых невозможно измерить их размером. Они занимают небольшое пространство, но способны влиять на решения великих держав и направление мировой экономики. Ормузский пролив – один из таких географических узлов.

Водная артерия между Ираном и Аравийским полуостровом десятилетиями остается в центре международной политики. Через нее проходят важнейшие энергетические потоки, но ее значение никогда не ограничивалось нефтью. Ормуз стал символом гораздо более широкого вопроса: кто способен гарантировать открытость морских коммуникаций, на которых держится мировая экономика? Более того, история Ормуза – это история не только региона Персидского залива. Это история трансформации самой природы силы: от имперского контроля над морями к борьбе за доступ к ним.

От британского наследия к американской ответственности

До середины XX века безопасность Персидского залива была тесно связана с британским влиянием. Для Лондона этот регион имел значение прежде всего как часть глобальной морской системы, связывавшей Европу, Суэцкий канал, Индию и Восточную Азию. Британская империя понимала то, что позднее станет одним из главных принципов и американской стратегии: контроль над торговыми маршрутами дает политическое влияние далеко за пределами собственных границ.

Однако после Второй мировой войны британские возможности начали сокращаться. Экономическое истощение, распад колониальной системы и изменение баланса сил заставили Лондон пересматривать свое присутствие в этом регионе. В конце 1960-х годов британское правительство объявило о выводе войск из районов «к востоку от Суэца».

Для Вашингтона это стало стратегическим вызовом. Персидский залив постепенно превращался в один из важнейших энергетических регионов мира и одновременно оставался частью глобального противостояния с Советским Союзом.

Президент США Ричард Никсон не стремился заменить Британскую империю американской. После тяжелого опыта Вьетнама в Вашингтоне существовал запрос на более осторожную внешнюю политику: союзники должны были играть большую роль в обеспечении собственной безопасности.

Эта идея получила название доктрины Никсона. Именно в этих условиях возникла стратегия, которая стала известна как политика «двух опор» (Twin Pillars).

Политика двух опор: ставка на Иран и Саудовскую Аравию

Архитектором этой системы был Генри Киссинджер. Ее логика заключалась в том, что Соединенные Штаты будут сохранять влияние в Персидском заливе не через прямое военное присутствие, а через поддержку двух ключевых региональных партнеров.

Первой опорой стал Иран шаха Мохаммеда Реза Пехлеви. Вашингтон рассматривал Тегеран как главную военную силу региона. Географическое положение Ирана делало его особенно важным: страна контролировала северное побережье Ормуза и имела возможность влиять на безопасность главного энергетического маршрута мира.

В 1970-е годы Иран стал одним из крупнейших покупателей американского вооружения. Вашингтон поставлял шахскому режиму современные самолеты, корабли и системы противовоздушной обороны, рассчитывая, что Тегеран станет своеобразным региональным гарантом стабильности.

Второй опорой была Саудовская Аравия. Ее значение определялось иначе. Эр-Рияд не обладал сопоставимой военной мощью, но имел колоссальные энергетические ресурсы и политическое влияние в арабском мире. Если Иран должен был обеспечивать военный баланс, то Саудовская Аравия обеспечивала экономическую основу регионального порядка.

Некоторое время эта конструкция выглядела успешной. США сохраняли влияние, не создавая масштабной собственной инфраструктуры в регионе. Региональные союзники брали на себя значительную часть ответственности, а Вашингтон оставался главным внешним арбитром. Но у этой стратегии была фундаментальная слабость: она зависела от стабильности политических режимов. И именно здесь история нанесла первый серьезный удар.

Нефть становится вопросом национальной безопасности

В октябре 1973 года война Судного дня привела к нефтяному кризису, который изменил отношение Запада к энергетике. Арабские государства использовали нефть как инструмент политического давления. Ограничение поставок вызвало резкий рост цен, проблемы для промышленности и тревогу на рынках.

Для американского общества кризис проявился в самых простых формах: очередях у автозаправок и росте стоимости топлива. Но для стратегов в Вашингтоне он означал гораздо больше. Стало очевидно: энергетическая зависимость может стать фактором политической уязвимости.

Киссинджер одним из первых сформулировал этот вывод. В его понимании нефть переставала быть исключительно экономическим ресурсом. Она превращалась в элемент глобальной политики – инструмент, с помощью которого государства могли влиять на решения других стран. После 1973 года энергетическая безопасность стала частью американской стратегии, а Ормузский пролив получил новое значение. Он перестал быть просто маршрутом транспортировки нефти, а стал точкой, где пересекались экономика, военная сила и международная политика.

1979 год

Настоящий перелом наступил в 1979 году. Исламская революция в Иране уничтожила одну из главных опор американской политики в регионе. Шахский режим, на который Вашингтон делал ставку почти два десятилетия, пал. На его месте возникла Исламская Республика Иран – государство, которое быстро превратилось в главного противника США на Ближнем Востоке. Почти одновременно Советский Союз ввел войска в Афганистан. В Вашингтоне эти события стали восприниматься как часть более широкой угрозы стабильности региона.

Ответ президента Джимми Картера стал одним из важнейших поворотов в истории американской внешней политики. В январе 1980 года Картер заявил:

«Любая попытка внешней силы получить контроль над регионом Персидского залива будет рассматриваться как нападение на жизненно важные интересы Соединенных Штатов и будет отражена всеми необходимыми средствами». Эти слова вошли в историю как доктрина Картера. Она означала окончательный отказ от прежней модели. Если политика Никсона и Киссинджера предполагала, что безопасность региона будут обеспечивать главным образом союзники, то теперь Соединенные Штаты брали на себя прямую ответственность за сохранение стабильности Персидского залива.

Так Ормуз стал не только энергетическим маршрутом. Он стал элементом американской системы безопасности.

Обеспечение контроля над судоходством в Ормузском проливе – стратегическая задача сразу для нескольких государств.  Фото Reuters

Дальнейшие действия Вашингтона были предельно конкретными. Вместо того чтобы ограничиться дипломатическими заявлениями, Рональд Рейган превратил новую стратегию в практическую политику. В 1980-е годы ирано-иракская война постепенно вышла за пределы сухопутного конфликта. Началась так называемая танкерная война: стороны атаковали нефтяные суда, пытаясь нанести экономический ущерб противнику.

Для Вашингтона это стало проверкой принципа, сформулированного Картером. США начали операцию Earnest Will, в рамках которой американский флот сопровождал кувейтские танкеры, обеспечивая безопасность судоходства. В 1988 году операция Praying Mantis стала крупнейшим прямым столкновением между США и Ираном. Американские силы нанесли удары по иранским военно-морским объектам после подрыва американского корабля на мине. Главный смысл этих событий был шире конкретного противостояния. Вашингтон демонстрировал, что свобода морских коммуникаций является стратегическим интересом США.

Еще в XIX веке американский адмирал Альфред Тайер Мэхэн сформулировал идею, которая десятилетиями определяла мышление морских держав: могущество государства зависит не только от его армии, но и от способности обеспечивать безопасность торговых путей. Именно эта идея сначала определяла британскую стратегию, а затем стала одной из интеллектуальных основ американской внешней политики после Второй мировой войны.

От господства на море к борьбе за доступ

После окончания холодной войны казалось, что американская модель морской силы достигла своего пика. Соединенные Штаты обладали флотом, не имевшим равных по масштабу и возможностям. Сеть союзов, военных баз и морских маршрутов позволяла Вашингтону поддерживать порядок в разных регионах мира.

Эта система во многом продолжала логику, которую описывал Мэхэн. Однако XXI век изменил условия этой игры.

Сегодня даже крупнейшая военно-морская держава мира не может физически контролировать каждый пролив и каждую акваторию. Число потенциальных кризисных точек постоянно растет. Развитие ракетных систем, беспилотников, минного оружия и других средств позволяет государствам с меньшими ресурсами создавать серьезные угрозы для более сильного противника.

Поэтому современная морская стратегия постепенно смещается от вопроса «кто контролирует море?» к вопросу «кто способен ограничить доступ к морю?». Это важное изменение. В XX веке великие державы стремились добиться господства над морскими пространствами. В XXI веке речь идет о способности сделать использование этих пространств сложным, рискованным и дорогим. Именно в этом контексте следует рассматривать значение Ормуза. Ирану не обязательно полностью перекрывать пролив на длительный срок, чтобы добиться политического эффекта. Достаточно создать ощущение угрозы: повысить страховые ставки для судовладельцев, заставить компании менять маршруты, увеличить стоимость перевозок и продемонстрировать способность влиять на мировые рынки. Таким образом, современная сила проявляется не в полном контроле над пространством, а в возможности создавать неопределенность вокруг него. При этом Ормуз нельзя рассматривать изолированно. Его значение связано с более широкой системой морских маршрутов, соединяющих Персидский залив с мировым рынком. Нефть и газ, выходящие из региона, далее проходят через другие стратегические узлы – Баб-эль-Мандебский пролив и Суэцкий канал.

Баб-эль-Мандеб имеет особое значение как выход из Красного моря в Индийский океан. Любые нарушения судоходства в этом районе отражаются на всей цепочке поставок между Азией, Ближним Востоком и Европой. Таким образом, Ормуз – лишь одна часть большой морской архитектуры.

В последние годы страны Персидского залива стали активно снижать зависимость от одного маршрута. Саудовская Аравия развивает инфраструктуру, позволяющую направлять часть нефти к Красному морю. Объединенные Арабские Эмираты используют возможности портов за пределами непосредственной зоны Ормуза. Региональные игроки стремятся уменьшить риски, связанные с возможным кризисом в проливе. Ормуз постепенно теряет часть своей роли ключевого энергетического «узкого места». Но это не означает, что значение Ормуза исчезает. Его роль становится другой. Он уже не только главный путь движения энергоресурсов, но и показатель более широкой проблемы: способности отдельных государств влиять на глобальную экономику через контроль над стратегическими точками. Для США это означает необходимость разработки новой стратегии безопасности. Вашингтон больше не может строить стратегию только вокруг защиты одного маршрута. Другим примером новой географии силы становится Тайваньский пролив. Ормуз связан прежде всего с энергетикой, Тайвань – с технологиями и производством полупроводников. Если Ормуз – символ энергетической эпохи, то Тайваньский пролив становится одним из символов эпохи технологической.

В одном случае речь идет о нефти и газе. В другом – о микрочипах, производственных цепочках и торговле. Но принцип остается одинаковым: контроль над ключевыми узлами мировой экономики дает политическое влияние. Понимание этого пришло не сразу – и не в виде доктрины, а в виде серии кризисов, каждый из которых обнажал новую уязвимость старой формулы.

Американская стратегия XXI века станет более распределенной

Персидский залив остается важным направлением, но теперь он существует в одном ряду с Индо-Тихоокеанским регионом, Малаккским проливом и другими точками, где пересекаются интересы великих держав.

XX век был эпохой борьбы за нефть и контроль над энергетическими потоками. XXI век становится эпохой борьбы за доступ – к морям, технологиям, рынкам и цепочкам поставок. И в этой новой реальности главный вопрос звучит уже не так, как прежде: не кто способен господствовать над всем морем, а кто способен обеспечить, чтобы оно оставалось открытым.

В этом смысле Ормуз остается для Вашингтона не столько нефтяной артерией, сколько проверкой американских гарантий. Если Иран или другая сила получает возможность безнаказанно угрожать судоходству, это ставит под сомнение сам принцип, на котором десятилетиями строилась американская роль в мировой экономике.

Логика Мэхэна, на которой строилась американская стратегия XX века, предполагала, что господство на море обеспечивается превосходством флота. Но превосходство флота плохо защищает от мины стоимостью в несколько тысяч долларов или ракеты, выпущенной с побережья. Асимметрия стала главным вызовом эпохи: теперь не нужно быть равным сопернику, чтобы поставить под угрозу артерию, через которую проходит около пятой части мировой нефти.

Это противоречие в полной мере проявилось сейчас, в 2025–2026 годах, когда регион переживает самое масштабное со времен ирано-иракской войны прямое столкновение. Удары США и Израиля по иранским ядерным объектам, обмен ракетными атаками – все это выглядит как повторение старого сценария времен Рейгана. Перемирие оказалось хрупким: боевые действия возобновились в июле 2026-го, США вновь ввели военно-морскую блокаду иранских портов, а Тегеран в ответ пригрозил закрытием Ормуза – не как объявлением войны, а как инструментом торга.

Так замкнулся круг, начатый доктриной Картера. Соединенные Штаты по-прежнему сохраняют военное превосходство в Персидском заливе. Но превосходство больше не гарантирует спокойствия. Задача, стоявшая перед Никсоном и Рейганом, – не допустить чужого контроля над проливом – сменилась задачей более скромной, но куда более сложной: удерживать открытым маршрут, который не нужно захватывать, чтобы парализовать, и который невозможно защитить одной лишь силой флота. Ормуз остается зеркалом, в котором отражается смена самой природы морской мощи – от господства к простому праву прохода.