Здорово написано

Он открыл и закрыл ХХ век, даже до него не дожив. Пьер Франсуа Эжен Жиро. Портрет Гюстава Флобера. 1856. Музей замка Версаль

Пытаясь разобраться, кто виноват в гуманитарной катастрофе XX века – двух мировых войнах, тоталитаризмах, концлагерях, – постмодернизм скажет: обыватель, конформист. Ортега назвал его «человек-масса». Флобер говорил «буржуа» – от bourg (город), как «мещанин» от «мѣсто».

Ненавидя буржуа, его вкусы и взгляды, убежденность в своей правоте и значимости, с которой он самовыражается, Флобер заинтригован новым типом человека, который теперь везде и присваивает, присваивает мир, форматируя его под свои представления.

Мещаночка Эмма Бовари, мещане, кем бы ни были, аристократами, художниками, персонажи «Воспитания чувств» – люди-массы XIX века, но Бувар и Пекюше – уже XX, как и сам неоконченный роман: по стилю, духу, мыслям, настроению. Когда он, XX век, настал, то есть когда вышел «Улисс», стали искать корни и причины, они сразу нашлись: «Юбилейный год Флобера ознаменовался выходом в свет «Улисса» Джойса – романа, который в известном смысле продолжает тему последней, неоконченной книги французского писателя» (перевод Александра Ливерганта). Статья Эзры Паунда, откуда цитата, так и называлась: «Джеймс Джойс и Пекюше». Но «Бувар» звучит еще лучше: лишь одна буква отделяет его от бювара, канцелярской папки.

Две канцелярские папки, конторские работники, переписчики Пекюше и Бувар, выйдя на пенсию и не зная, чем заняться, занимаются присвоением мира – коллекционированием знаний о нем. Земледелие, садоводство, консервирование, анатомия, археология, история и т.д. – до политики, философии и религии. Все впустую, все для них симулякры симулякров, и тогда они заказывают двойную конторку и садятся, как тридцать лет назад, за переписывание.

Паунду вторит Борхес в эссе из сборника 1932 года: «Человек, придавший «Госпожой Бовари» окончательный чекан реалистическому роману, сам же его первым и разрушил. Не так давно Честертон обронил: «Видимо, роман умрет вместе с нами». Флобер инстинктивно почувствовал эту смерть, которая вершится у нас на глазах – разве «Улисс» со всеми его планами и расписанием по часам и минутам не есть блистательная агония жанра?» («Оправдание «Бувара и Пекюше», перевод Бориса Дубина). Что модернизм вышел из «Бувара и Пекюше» – бесспорно. Можно бы спорить, чего в нем больше – модернизма или постмодернизма, если б к «Бувару и Пекюше» не прилагался уже по-настоящему постмодернистский «Лексикон прописных истин», который Флобер писал всю жизнь, начав в пятнадцать лет с очерка «Урок естественной истории: вид – мелкий служащий», и который опубликован был через тридцать лет после смерти, так долго наследники не могли понять и атрибутировать этот словарь-текст-произведение, пока не подоспела эпоха модернизма.

Эстет и стилист, Флобер всю жизнь боролся с сюжетикой в своих произведениях, ища способ связать образы и события не фабулой, а стилем и ритмом, «волнообразным звучанием виолончели». Фабула – для мещан, бесстильной литературы с голой интригой, погонями и мелодраматизмом. Небольшой, пятидесятистраничный «Лексикон» – первый в литературе антисюжетный роман. Роман – поскольку воссоздает эпоху, самый ее цайтгайст, но без лишних слов на героев и поступки.

«Лексикон» говорит про те области знаний, которые изучали Бувар и Пекюше: политику, искусство, этику, промышленность и т.д., – языком мещанских расхожих клише и заблуждений, мир буржуа здесь в концентрированном, дистиллированном виде. Как и сюжет:

«Здорово написано. – Так выражаются дворники о романах, которые печатаются в газетах и которые им нравятся»;

«Педерастия. – Болезнь, которой страдают в известном возрасте все мужчины»;

«Чиновник. – Внушает уважение независимо от исполняемых обязанностей»;

«Эпоха (современная). – Ругать.

– Жаловаться на отсутствие в ней поэзии.

– Называть ее переходной, эпохой декаданса»;

«Янсенизм. – Неизвестно, что это такое, но говорить о нем считается высшим шиком» (перевод Теодоры Ириновой).

Роман «Лексикон прописных истин» – сатирический, дотошный. Флобер всегда был дотошен и пропускал через себя: «Когда я описывал сцену отравления Эммы Бовари, я так явственно ощущал вкус мышьяка и чувствовал себя настолько действительно отравленным, что перенес два приступа тошноты, совершенно реальных, один за другим, и изверг из желудка весь обед». Интересно, что он чувствовал, когда писал «Бувара и Пекюше» и «Лексикон прописных истин» – романы о вселенской глупости обывателя.

Харьков