Цыпленок жареный

«Ах ты, шарик голубой, грустная планета», сотрясают тебя эпидемии и битвы, никто не может быть уверен в своем завтрашнем дне, есть только один персонаж, за которого можно быть вполне спокойным.

Во времена моего детства песенка о нем была весьма популярна и вполне могла бы заменить собой государственный гимн, хотя, несомненно, уступала ему в торжественности. Да и сегодня он, конечно, не забыт, и будущее у него такое, что мы ему еще позавидуем.

Вы, я думаю, поняли, о ком я говорю. Да, это он. Идет себе и поет:

Была бы шляпа,

Пальто из драпа,

А к ним живот и голова,

Была бы водка,

А к водке глотка,

Всё остальное трын-трава.

Он, как и мы с вами, хочет жить, но приспособлен к этому, надо признаться, гораздо лучше нас. Выживет где и когда угодно. А все потому, что совсем не нуждается в кислороде.

Может быть, века пройдут, и останется на земле один только этот субъект. «Цыпленок жареный, цыпленок пареный», но даже после такой термообработки – живой. Нисколько не изменившийся, совершенно такой же, каким был во времена еще доисторические. И пусть кому-то он кажется вульгарным, все равно по своей всенародной известности, по популярности, по симпатии к себе публики и в веках не меркнущей славе, по готовности следовать его путями оставляет он далеко позади все остальные голоса, повествующие о людских судьбах. Как он мне надоел, этот разухабистый хмырь! Не знаю, как вам...

Гуляешь, гуляешь – всюду он с тобой. И если встречаешь вместо него что-то человеческое, кажется оно тебе чем-то невероятным. Неужели, думаешь, и такое на земле бывает? Вот недавно увидел одно стихотворение и чуть не зарыдал, ей-богу. Пушкина вспомнил – про чувства добрые. Пушкин, Пушкин, думаю, вот какие стихи твои потомки пишут!.. Если по ним судить, то уж давно рай на земле настал. Вражда племен прошла, ложь и грусть исчезли...

Пушкин, Пушкин, как тебе все объяснить?

Ночь поземкою частой

Заметает поля.

Я пишу тебе: «Здравствуй!

Офицер Шамиля».

Вьюга зимнюю сказку

Напевает в трубу.

Я прижал по-кавказски

Руку к сердцу и лбу.

Искры святочной ваты

Блещут в тьме голубой...

Верно, в дни Газавата

Мы встречались с тобой.

Тлела ярость былая,

Нас враждой разделя:

Я – солдат Николая,

Ты – мюрид Шамиля.

Но над нами есть выше,

Есть нетленнее свет:

Я не знаю, как пишут

По-балкарски «поэт».

Но не в песне ли сила,

Что открыла для нас:

Кабардинцу – Россию,

Славянину – Кавказ?

Эта сила – не знак ли,

Чтоб, скитаньем ведом,

Заходил ты, как в саклю,

В крепкий северный дом.

И, как Байрон, хромая,

Проходил к очагу...

Пусть дорога прямая

Тонет в рыхлом снегу, –

В очаге, не померкнув,

Пламя льнет к уголькам,

И, как колокол в церкви,

Звонок тонкий бокал.

К утру иней налипнет

На сосновых стенах...

Мы за лирику выпьем

И за дружбу, кунак!

Это стихи Дмитрия Кедрина. Датированы 10 февраля 1945 года. Посвящены Кайсыну Кулиеву.