Дмитрий Нутенко
В этот день я с самого утра пытался починить вышедший из строя утюг и не преуспел в этом. Некоторые помнят его по другой причине: по странному совпадению в этот же день Нил Армстронг впервые ступил на поверхность Луны. Столько важных событий, не знаю, с чего начать. Помните фильм: «Когда деревья были большими»? Там был один персонаж, занимавшийся книжным бизнесом. Спекуляцией, как это тогда в Советском Союзе называлось и рассматривалось как преступление. Дела у него шли неважно, книги продавались плохо, и он по этому поводу произнес забавную фразу: «Я теперь и в Конан Дойля не верю».
Ну так вот: на следующий день после происшествия с моим утюгом, ну, или с этим Нилом Армстронгом, как вам больше нравится, мы прогуливались где-то возле Малого театра. Если б я знал, что мне придется это описывать, я бы запомнил это место точнее. Моему дяде этот тихий, ничем не примечательный уголок был знаком, он нас с отцом сюда и привел, но теперь у него уже не спросишь. Здесь-то и жировали эти самые книжные спекулянты. И один из них тут же подошел к нам. Воровато оглянувшись, этот джентльмен достал из внутреннего кармана небольшую книжку и предложил нам ее купить. На обложке ее была указана цена – 43 копейки, он просил за нее три рубля. Это, как вы понимаете, не пресловутые два процента. Мой дядя деликатно отошел в сторонку. Он был членом партии, такая несправедливость его не устраивала. Мой отец членом партии не был, он только сказал, что это дорого.
– Да вы посмотрите кто! – ответил ему наглый грабитель. Отец тяжело вздохнул и вынул из кармана трешку.
Давно это было. Ни отца, ни дяди нет на свете, а книга эта до сих пор у меня. И спекулянт этот иногда мне снится. Приснился однажды даже в каком-то совершенно экзотическом виде – настоящий американский гангстер. Ничего, впрочем, удивительного: я часто смотрю американские фильмы, и это отражается на содержании моих снов. И вправду ведь: если б дело происходило в Америке, у этого уголовного библиотекаря вполне бы мог висеть за поясом кольт. Да еще этот их астронавт... Ведь это и вправду так было, ну или почти так. И мой утюг, и Нил Армстронг, таким странным и забавным образом совпавшие во времени, должно быть, специально для того, чтобы показать мне мое чрезвычайно скромное место в мировом прогрессе, и эта моя первая поездка в Москву после окончания девятого класса, и этот наглый спекулянт, как будто явившийся из фильма «Когда деревья были большими», и эта книга, стоившая 43 копейки. А книга эта была – «Март великодушный» Булата Окуджавы. И вот я опять раскрываю эту книгу на случайной странице. Еще, наверное, не в последний раз, но уже близко к тому, и выпадает мне нынче вот это:
Вот ноты звонкие органа
то порознь вступают,
то вдвоем,
и шелковые петельки аркана
на горле
стягиваются
моем.
И музыка передо мной танцует
гибко,
и оживает все
до самых мелочей:
пылинки виноватая улыбка
так красит глубину ее очей!
Ночной комар,
как офицер гусарский, тонок,
и женщина какая-то стоит,
прижав к груди стихов
каких-то
томик,
и на колени падает старик,
и каждый жест велик,
как расстоянье,
и веточка умершая
жива, жива...
И стыдно мне за мелкие мои
старанья
и за
непоправимые слова.
...Вот сила музыки.
Едва ли
поспоришь с ней бездумно
и легко,
как будто трубы медные
зазвали
куда-то горячо и далеко...
И музыки стремительное тело
плывет,
кричит неведомо кому:
«Куда вы все?!
Да разве в этом дело?!.»
А в чем оно? Зачем оно? К чему?!!
Вот черт,
как ничего еще не надоело!
«Куда вы все?! Да разве в этом дело?!.» Что ж, может, стоит мне об этом подумать, хотя бы просто так, перед сном. А вдруг не случайно это стихотворение мне выпало? Столько лишнего, ненужного я делаю. Да если б только я, а то ведь иногда кажется, что вообще ничего стоящего на свете не осталось и только бесконечным потоком льется тебе в уши утомительная чепуха. Тут-то невольно и вспомнишь Бродского. Ну, я имею в виду вот это: «Входит Пушкин в летном шлеме... Входит Лев Толстой в пижаме», входит еще кто-то, и уже целая толпа обступает тебя и несет какую-то околесицу. Хорошая вышла баллада, хоть и похожа она немного на кошмарный сон. «Представление» он ее назвал. И только в конце ее, как вы помните, вдруг наступает блаженная тишина и в этой тишине раздаются человеческие слова:
От любви бывают дети.
Ты теперь один на свете.
Помнишь песню, что, бывало,
я в потемках напевала?
Это – кошка, это – мышка.
Это – лагерь, это – вышка.
Это – время тихой сапой
убивает маму с папой.
И они особенно значимы после всей этой изнурительной чепухи, тщательно и подробно запечатленной поэтом. Вот так же для меня особенно значимой оказалась книжка Окуджавы, выданная когда-то этим необычным библиотекарем, которому и правда больше подобало бы стоять где-нибудь в Нью-Йорке, на Пятой авеню, с громадным кольтом за поясом. Стоял он, однако, в московском переулке, и именно из-за него я получил эту травму – неизлечимую травму от лобового столкновения с литературой. И до сих пор она у меня время от времени ноет.
