Кальпиди – Идлис – Месяц – Левкин

Виталий Кальпиди. Он выбирает один из самых невозможных путей в сегодняшней литературе. Из пресловутых трех дорог он выбирает ту, где теряешь путь, то есть вдвойне себя. Он идет прямо. В мире криволинейных зеркал он идет прямо. Он высокомерно перешагивает хайдеггеровское: «самый прямой путь – окольный, проселочный». Мало того, он идет самой невозможной походкой: два притопа, три прихлопа – вот метрика его стихов – походка «жупел». Но и этого мало. Он идет наперевес со своим указательным пальцем. И тычет им – то в даль, то в высь, то в близь. То в бровь, то в глаз. То – Вий, то – Христос, то – мальчик из «Голого короля». Он указывает, он перст. Для художника, казалось бы, это уже приговор. Не читая – да.

Черчилль о ком-то сказал: «он перепрыгивает пропасть в два прыжка». Перепрыгивает, и палец у него, выставленный вперед, в каком-то вязко-зеленоватом гумусе. В слюне? Сопле? Сперме? И в воде не горит, и в огне не тонет. Палец, которым летит, пишет. Как ласточка пишет свое гнездо – на слюне.

У него и фамилия с именем – как две талые льдины – покачиваются, обсасываемые полыньей. Кальпы идут – сны Брахмы. Он и место выбрал себе – как тот столб меж Европой и Азией – в Челябе. Метр девяносто – рост; худощав, жилист. Каланчой по Уралу ходит, котами обвешан, как Гулливер лилипутами, горы книг волоком за собой тянет, издатель, мостит пути.

«Он родился не в рубашке, а внутри слезы» – первые строчки его первой книги.

Юлия Идлис. Филология кончилась, писал Мандельштам, когда Лютер, исчерпав аргументы, запустил в черта чернильницей.

В наши дни, когда литература все более смахивает на приплясывающий чурбан, голос ЮИ особенно дорог. Потому что живой. И вдвойне оттого, что он – поколения дочерей. «И тогда ангелы увидели дочерей человечьих, что они красивы, и брали их┘» Брали когтем, как птицы, взмывая, и роняли их – в жены┘ А она бродила в расхристанных местоимениях, в их гулких карстовых полостях «ты», «он», «ими», прислушивалась к своему животу, как вода к Офелии. Заговаривая его, заговариваясь. Щурилась близоруко, нитку речи в ушко вдевая, троящееся во времени.

Она читает тихим безлюдным голосом. И сама бесцветна почти, как дюна. Ветерок в пустом рукаве листвы. Она отходит от моря, его метрики, идя спиной вперед. Она водит и видит ладонью.

В своей первой тетради стихов она, похоже, еще рвала нити между Цветаевой и Бродским, рвала и сшивала – собой. А потом пришли воздух и вода – с тихим верлибром мерзнущих пальцев у губ. И заснеженные поля – без следов – впереди.

Вадим Месяц. Месяц восходит на Урале, а заходит на Лонг-Айленде. На первом – родился, на втором – живет, а висит над Москвой. Висит и стучит ложкой по черепаховому панцирю, который выменял у индейцев на ножик, вынутый из кармана. Стучит по панцирю, Робин Гуд, и поет песню – прусско-украинско-казацко-кельтскую собственного сочинения. А под ним – дубравы шумят книгами, им написанными. «А откуда ветер-то дует?» – спрашивают. «С кондитерской фабрики», – отвечает Ясный. Это первый Месяц, ветреный. «А лечиться чем?» – спрашивают. «Электричеством», – отвечает. Это второй, восходящий, люминесцентный. А третий – Черная Лолита.

И Нобель, глядя на него: завидую, говорит, не столько письму, сколько его источнику. Ходит Месяц, буквами перемигивается: семя Месяца не водица┘ И пеленает два новорожденных серпика. И живет по небу, как пишет. И свет его, как нож, нежен.

Андрей Левкин. Пока Москва и Питер ворочали очами, очухиваясь ото сна, он вскрыл родник – в Риге. И бумажные кораблики понеслись по стране. От него, варяга, сидящего у родника. А потом, когда развиднелось, встал и пошел в мозгву, в греки. Жить, ошибаясь ангелами, как дверьми.

Его письмо похоже на летящий снег под раскачивающимся фонарем, на тени веток в световом пятне, когда идешь по ним и земля из-под ног уходит.

Его герои – улицы, дома, подворотни, бурая железнодорожная насыпь с плавким муравьино-зернистым над ней воздухом. В его тертой сумке – карта не этой местности, прогноз погоды на третье августа тысяча девятьсот двенадцатого года, перочинный нож, политическая сводка завтрашних событий, домашний адрес – свой, вычеркнутый, написанный поверх, и еще раз поверх – который? – мобильник (выключенный), стограммовый шкалик, станция «Арбатская» (тот выход, тихий), словечки «типа», «что ли», билет в Питер и Киев – на поезда, отходящие одновременно.