Живот

Аз, буки, веди, глаголь, добро, ести, живете

Букварь

Элементарно, Ватсон

Ш. Холмс

Год назад она позвонила. Сказала: «Звоню с домашнего от случайной далекой недалекой неблизкой подруги. Телефон напрочь потеряла. Мы с мужем переехали в однушку в Конькове. Деньги кончаются. Деньги кончились». И повесила трубку. И исчезла. Вот и ищи-свищи. А я и не ищу. Я свищу. Жалобно. Год. Целый круглый год. Сижу букой. Ничего не веди. Ни глаголю. Не добро. Ни есть. Худо-бедно, а живете.

Но через три месяца я пошел спасаться на Арбат и купил там у зоомагазина небольшую сонную сухопутную последнюю черепаху. Написал ей белым фломастером на панцире, как в майле, «Мой мир». Пусть-де теперь отныне на ней прочно стоит мой небольшой шаткий прежде и ныне мирок. И та старалась, как могла, держала. А могла плохо. Больше дремала под раскаленным зимой радиатором.

Вчера же, в марте, в конце месяца, она снова позвонила и говорит: «Ну куда ты делся? Куда подевался?» «Я вот, – говорю, – я вот. Тут я». И тычу указательным в черепаху. «Ну тогда, – говорит, – давай встретимся, если живой». «Давай», – говорю я. «Ну тогда завтра в Сокольниках в 12 у главного входа», – говорит она, как будто ничего и не было. Но ведь было. И ой-ё-ё! И главное – ни вопроса, свободен я там, не свободен. Могу – не могу. Хочу – не хочу. В этом – вся.

Итак – Сокольники. В которых я последний раз был, пиво пил в одна тысяча девятьсот семьдесят третьем году, в поза-поза-прошлой жизни. И то первой сессионной маргинальной лимитной зимой. В сапогах, в полушубке овчинном, в больших рукавицах и сам еще с ноготок. А сейчас – преждевременная незапланированная бурная весна. Солнце греет до седьмого пота. Да и Сокольники не те. Цивилизовались. Апгрейдились. И вот греюсь.

Прошлым летом, когда я был еще молод душой, мы ездили на ее скрипучих «Жигулях» в Остафьево, в Переделкино, в Коломенское, в Царицыно, лазили через неприступные заборы в Петровско-Разумовском. А теперь вот сиди на злосчастной, по-весеннему липучей лавочке, жди. Парься в неуместном несезонном зимнем. Смотри на раздетый скайбордовый и колесный окрестный народ. Тем более что пришел на 15 минут раньше. И чего пришел? За каким таким прахом?

Но вот она, как всегда королевски пунктуальна, появляется от солнца, из-за план-схемы парка, которая вежливо предупреждает, что всё (вплоть до кафе, боулингов и ресторанов) реально есть, но пока временно на реконструкции. И это она – и не она. Что за тяжелая царственная поступь? Где та летящая лётом походка? Где ноги? Где юбка-шотландка? Что это вообще за вислые треники? Что за разбитые не по ноге кроссовки? Что за ноблесс оближж? А она подходит тяжким каменным гостем и сияет. И расстегивает на ходу желтую ветровку, из которой вываливается раблезианский, увенчанный пирамидальным пупком живот. Под желтой же, разумеется, майкой. «Ах вон оно что! Вон оно, значит, как», – невпопад думаю я. И зачем-то краснею. Ну как бы перед неким тайным потаенным таинством.

«Это будет мальчик, – сказала она, далеко вперед заведя руку и ткнув пальцем в вывернутый «немосковский» пупок. – Его будут звать Аслан. Он там зевает и сосет большой палец. Тренируется. Готовится к катапультированию в жизнь». «Откуда ты знаешь?» – спросил я (а честно говоря, я считаю всех этих волооких, с повернутыми внутрь глазами будущих мамаш временно, а то и пожизненно сумасшедшими). «От УЗИ», – сказала она и посмотрела на меня, ну как на старого законченного придурка. Каковым я, впрочем, и являюсь. С некоторых недавних пор.

«А скоро?» – спросил я. «Через неделю», – ответила она. И как бы сподобясь, как бы внутренним духовным УЗИ я как бы узрел чадо, плывущее во чреве. Плывущее во тьме. Типа к свету. И почувствовал себя библейским патриархом, как бы дедушкой. Может быть, даже и ее уже дедушкой. Славным добрым древним дедушкой. Лысоватым. Седоватым. Курносым. С суковатой палкой. С синими капиллярами на гипертонических красных тугих щеках. Впрочем, за неимением собственного дедова навыка и опыта я не знаю, что чувствуют настоящие законные дедушки, но уверен, что что-то вроде. Сопли и слезы. Слезы и сопли. Но сладкие. Прямо «Птичье молоко» с халвой.

«Так ты поэтому тогда так бесследно исчезла?» – спросил я. «Ну да, – сказала она. – Разве непонятно тебе было?» Ну теперь-то понятно. Даже более чем. И даже не обидно. Это – что у нее в животе – важнее меня. Многократно. Несоизмеримо. И для нее, и, увы, для меня. Она ведь даже не сказала «прости» или там хотя бы «не обижайся». Она в своем полном легитимном праве.

Мы гуляли по парку часа два. Гуляли и, устав, присаживались. Гуляли и говорили. За все без малого девять месяцев. Про толчки, про белок, про чуткий сон на неудобном боку. Понятно, говорила больше она, а я слушал, внимал. И то, разве сравнишь мои бледные старые новости с ее. Вот то-то. Вот то-то же.

«Позвони числа пятнадцатого, я тебя с ним познакомлю», – на прощание сказала она. «Зачем? – спросил я. – Ты же увезешь его в свои пампасы к своему гаучо. А я дотуда уже не доберусь. Не дотянусь». «И то правда», – сказала она. И ушла платить квартплату в Сбербанк.

Я вернулся домой, достал из кладовки ржавый пыльный молоток и разбил в куски панцирь своей хранительницы-черепахи. Расчленил на буквы мой мир. Разъял даже самые эти буквы. В куски. Она выползла наружу, в хаотический холодный неладный космос, беспомощная, морщинистая, склизкая, голенастая, голая. Тут я опомнился, заключил ее в объятия, облизал. Может быть, она выживет. Нарастит свежий панцырь? А может, умрет. Ху ноуз? Ху тут ноуз. Фифти-фифти. Всяко может быть.