Одалиске

Вот и еще один день проходил, и он был синий. Спасибо. Николай Эстис. Из цикла «Фигуры»

Вот и еще один день проходил, и он был синий. Спасибо. Хлыстастый девичий виноград бесстыже смахивал с себя последние кровяные звезды и нахлобучивал их на давно облетевший куст боярышника. В воздухе стоял сладковатый дурман тронутых первым разложением человечьих мечт. И еще одна ночь наступала, и была она золотая. Спасибо, но это совершенно напрасно.

Одалиске: сквозь древнее, леденцом отекающее оконное стекло трудно рассмотреть происходящее рядом, зато даль проглядывается в тех ненужных подробностях, какие только способно выпятить бесцеремонное время в споре со своей все уплощающейся линзой.

Не было ему чуждо ничто человеческое: ему оно было не нужно. Само с собою не в ладах из-за сколь опрометчивого, столь же и безвозвратного попустительства людям, метящим массу его пространства осколками своих памятей, немощностей и натужностей, время то рвет, то мечет, злясь и не прощая, но все надсаживается и упрямо червит новых людей, чтобы свежей дозой своего отчаяния на какое-то безвременье опеленать и отдушить затлевшее.

«Оно погибало, и некому было его высвободить. А люди называли его мечтой. Пожалуйста. Ягоды боярышника – зрелые, сочные, матовая кожица которых сдалась одолевающей их внутренней глени – в изобилии, тяжелыми гроздьями свисли с изнывающих под их весом веток. Даже листья опали – а ягоды все висят и висят. Предательскую красноту  налета девичьих листьев скоро развеет ветром, смоет снегом, но этот же снег с неистовостью неотмщенного духа донельзя огрузит и без того едва выносимые кустом плоды. И пролетит ли ветер, и сдует ли все. Большое ли бы пожалуйста.

Если б знать, что вот так вот должны вечно висеть гроздья, или вечно кружить в воздухе листья, или всегда лежать снега, или никогда не стать радости, не храниться дням, не уходить в никуда звукам или не возвращаться из ниоткуда совести – быть бы да быть. В вечной неизвержимой лаве. Так вот нет же. Червит и червит в досаде, само себе проигрывает битву. Не видит летящих щепок: они давно иззанозили ему глаза. Оно давно ослепло. Не слышит треска чубов:  треск некогда оглушил его, и оно неизбывно оглохло.

Уже и еще задыхаться ему собственной немотой, уже и еще привечать грядущее, не прощаясь и не простившись с утлым. Благодарствую ж за мир. Время свито, сжато, оно смерзлось и спеклось, оно здесь и оно небывалое. Исполать ему».

Пишется одалиске; и временем испишется ода.

Вот и еще одно утро настало, и было оно с тинной прозеленью. Спасиба, красива и трепетна была одалиске и тина, и прозелень. Тина тяжелеет, плавится илом, опускается, вздрагивает, касаясь дна, и в испуге замирает. Встречными зеркалами отражают синюю свою в прозелень бесконечность поверхности неба и земли. Одно в другой, одна в другом. И настанет вечер, и будет он непрогляден, но весь проницаем. И развернутся поверхности, и забудут то, чего не было, и вспомнят надышать и напитать время. И зайдется все духом и затянется пеленой, и одалиске напишется временем на нем самом и из него же самого. И спасибо, неверно и нахрапом опять продернется одалиске путами своими напрасными – гладкими, тяжелыми и тугими путами. Продернется в забытьи, зло запышет и замечется в осколках памяти.

Ничто не ново для него: для него оно и не суще.