Совсем тоскливо

Скитается на коне по белу свету, не зная, как выйти к морю… Николас Покок. Пейзаж с всадником. Мадрид, Прадо

Опрометчиво ставить диагноз особенностей сегодняшней малой прозы по нескольким публикациям в журналах, которые представлены на портале «Журнальный зал». Но трудно оставить незамеченными некоторые симптомы. Произвольность выбора произведений только подчеркивает неслучайность этих особенностей.

В рассказах, взятых для обзора, привлекают зачины с негласной заявкой на интригу. Их темп с места в карьер сходен с динамикой, свойственной газетной подаче сенсаций. Но пружина эффективности этого жанрового приема быстро ослабевает по мере анемичного развития действия. И когда даже к середине рассказа не прорисовывается драматический конфликт, возникает такое же ощущение, словно обещанный бифштекс с кровью подменили диетической морковной котлетой.

Еще один прием, свойственный этим рассказам, – отсутствие имени у персонажа как способ создания интриги. Инкогнито может возбуждать если не интерес, то читательское любопытство, но ровно до тех пор, пока не убеждаешься в том, что помимо имени он лишен и самобытности, и его безымянность идет рука об руку с безликостью.

Попытки восполнить этот пробел занимательной фабулой, увы, не работают. Детали есть, но существуют сами по себе, целые фрагменты остаются автономными и не являются приглашением в кулуары подтекста. Зачастую они настолько неорганичны, что от них лучше было бы отказаться без ущерба для рассказа. Приходит на ум известная максима поэта Михаила Светлова: могу без необходимого, но не могу без лишнего. Впечатление, что авторы подобной композиционной мозаичности восприняли это буквально и в их рассказах действительно много лишнего и мало необходимого.

Куда из рассказов делись нравственные проблемы, вопросы самосознания, диалоги с совестью? Почему растворились в обыденности сложные жизненные коллизии? Душевные порывы подменены рассудочной описательностью, конкретика – аморфностью, любовь – физиологическим влечением.

Зачастую словарный запас литературных героев, как перхотью, пересыпан ненормативной лексикой. Натурализм, который, говоря в тон авторам, прет изо всех щелей, не придает ни шарма, ни объемности характерам. Автор в ряде случаев не разотождествлен со своим персонажем, которому вместо пикантного эвфемизма дает полную речевую свободу.

Повествовательным уравнением со многим неизвестными выглядит рассказ Артема Тихомирова «Побежденный» («Урал», № 4, 2020). Герой, который «стоял у истоков жизни на земле», наделенный мистическими возможностями влиять на поступки людей и посылать их на смерть, скитается на коне по белу свету, не зная, как выйти к морю. Географические перемещения, создающие «бродячий» сюжет, не продолжены появлением новых художественных коллизий. Логической неувязкой становится то, что герой, аттестуя себя «двигателем эволюции», «не находит в жизни ничего интересного». По мере продвижения безымянного всадника, это настроение пропитывает все содержание рассказа настолько, что передается читателю, который тоже не находит «ничего интересного» в рассказе. Готовность сразиться с «врагом» в финальном эпизоде не переходит в схватку, из-за чего не удается узнать, кто же побежден и выполнена ли героем туманная задача «всё вернуть на свои места».

История девушки из глубинки, желающей привлечь внимание большого города к своей живописи, подана как тема выживаемости в рассказе Александры Медведкиной «Другая Зоя» («Звезда», № 4, 2020).

Характер этой прагматичной приспособленки не несет ничего существенно нового. Отношения с мужем, «внутренний мир которого ей неинтересен» (прямо как под копирку. – В.К.), ухажер, от песен которого ей «хотелось бежать на край города или трахаться», безразличие к рожденному в браке сыну – все это подано в духе телесериалов. Автор лишь фиксирует действия героини, не понимающей, «живет ли она».

Я «осталась маленького роста, зато… и сиськи вымахали будь здоров», – представляется героиня Леры Манович «Чокнутые» (Новый берег», № 69, 2020), от лица которой ведется рассказ. Героиня озабочена тем, что ей доводится, даже будучи уже «на втором курсе инcтитута, быть девственницей».

Из-за плохого питания в детстве, считает она, проистекают и недостатки ее воспитания. Демонстративно пренебрежительные отзывы об окружающих перманентно перерастают в такое же отношение к ним. В устах девушки интеллигентный психолог – это «хмырь», художник – «пачкун».

Попытка показать один из примитивных типажей современниц укладывается в три сюжетных фрагмента. В первых двух центральную роль играет мать, а двадцатилетняя дочь ограничивается вышеназванными комментариями. Третий, наконец, посвящен самой девушке: ее намерение соблазнить однокурсника заканчивается неудачей.

Заключительная фраза «совсем тоскливо» как единственно проявленный мотив становится чертой, подбивающей итог рассказу.

Излишняя демократичность языка обнажает непритязательную суть героя в рассказе «Компьютерщик и черешня» Николая Фоменко («Волга», № 3, 2020). Экспрессия выражений, перекочевавшая из подворотни в лексикон бывшего интеллигента, видимо, упрощает задачу автора таким способом приблизить к «реальности» героя, оторванного от компьютера и вынужденного общаться с разными людьми. Обида из-за того, что его обсчитали, что он выглядит «смешным и жалким», приводит этого, в сущности, безобидного и беззлобного старика к внутренней истерике. И он муссирует «теорию о селекционном отборе людей», мечтая о «специально выведенной породе продавцов, генетически неспособных хамить».

В чем-то это перекликается с персонажем Лаевским из чеховской «Дуэли». Так же и с его антагонистом – зоологом фон Кореном, убежденным, что ущербных людей следует обезвредить путем их уничтожения. Только герой рассказа Фоменко доходит в самоуничижении до мнения, что в процессе природного отбора его «гены отбракуют», поскольку в будущем нет места таким, как он. Конфликт чеховских персонажей доходит до дуэли. Под прицелом смертельного риска в них происходят перемены в виде переосознания своих жизненных устоев, отношения друг к другу. У Фоменко ничего подобного в плане внутреннего преобразования с героем не наблюдается. Вершина его самораскрытия анекдотична: это заискивающие извинения за то, что не может угостить компьютерщика обещанной ему черешней.

Множество эпизодических персонажей, не взаимодействующих между собой и не задействованных в раскрытии идеи, делает прочтение повести Эльзы Гильдиной «Малайка» («Знамя», № 4, 2020) похожим на просмотр кадров длинной недопроявленной пленки. Герой ее – Янгали, робкий, сомневающийся в своем выборе мальчик (по-татарски «малайка»). Уверенности нет у него, в частности, и в пробах пера. Пафос его версии, по которой посланец в прошлое убеждает царя в необходимости спасти Пушкина от роковой дуэли, нивелируется тем, что этим посланцем выбран член партийного политбюро Суслов, далекий от чаяний культуры.

Многого ждешь от удивительного допущения о том, что у мальчика оказались чудом сохранившиеся письма Натали Гончаровой к Пушкину. Но оно не находит развития. Очевидно, поэтому автором использован детективный прием устранения героя: мальчика убивают. Оказавшийся без применения наган малайки сродни ружью на сцене, которое так и не выстрелило.

«У тебя тексты будто без опоры, бестелесные, ни на чем не держатся, не за что уцепиться, ни к чему не привяжешь и не подвесишь, понимаешь? Короче, ни про что!» – говорят начинающему литератору Янгали. То же хочется воскликнуть и по прочтении повести.

На фоне таких публикаций выделяется как зрелое полнокровное произведение роман Веры Зубаревой «Лоцман на трубе». Первая часть появилась в «Новой Юности» в прошлом году. Теперь вторая часть вышла в журнале «День и ночь» (№ 1, 2020), и третья часть – в «Неве» (№ 3, 2020). Этот роман требует отдельного разговора.