Злу нельзя даже тапочки приносить

Виктор Пелевин. Возвращение Синей Бороды.– М.: Эксмо, 2026. – 480 с. (Единственный и неповторимый. Виктор Пелевин)

Заглавная повесть-памфлет (занимающая большую часть книги) посвящена «глубинным истокам» «дела Джеффри Эпштейна» и всего, что происходило на его злополучном острове. Голгофский с блеском распутывает это дело – оказывается, тут замешана технология гениального московского физика Жени Эпштейна (совпадение фамилий отнюдь не случайно), связанная с путешествием во времени. И нам всем предстоит отправиться в эпоху Столетней войны между Англией и Францией, к легендарному Жилю де Ре, прозванному Синей Бородой. Куда уже отправлялись участники легендарных оргий (вот чем они, оказывается, занимались в свободное от политики и шоу-бизнеса время). В процессе своего расследования Голгофский, как настоящий герой боевика, отправляется в Израиль и Штаты, работает в секретных лабораториях, участвует в игре спецслужб, становится путешественником во времени. И побеждает, возвращаясь в Россию героем (впрочем, больше в своих собственных глазах). Он – положительный (ну, не без иронии) типаж действующего, а не болтающего почем зря философа. (Таких автор прямо-таки ненавидит, о чем еще скажем.)

В общем, отличная авантюрная вещица получилась бы, если вырезать (мысленно, исключительно мысленно!) фирменные пелевинские отступления (в основном о буддизме и ничтожности личного, преходящего), а также бесконечные инвективы в адрес различных деятелей культуры (на этот раз особенно достается киношникам и кинокритикам – ну и, как обычно, критикам литературным). Но, конечно, такая ампутация немыслима. Текст Пелевина виртуозно связан, словно гигантское покрывало, из сотен невидимых ниточек – перережешь одну, вся картина обратится в ничто. Серьезно: не изобретена еще такая машина, которая могла бы так ловко и органично соединить слово, сказанное будто случайно в начале текста, с ситуацией, вдруг развивающейся словно ниоткуда ближе к финалу.

А накал неприязни, презрения, кажется, даже ненависти автора к тем, кто этого, по его мнению, заслуживает, создает единое силовое поле, в котором только и могут существовать пелевинские тексты. Объекты авторского негативизма очень традиционны, причем не только для Пелевина.  Интеллектуальные жулики. Продажные ученые. Прочая ничтожная публика. Совсем не случайно один из эпиграфов, предпосланных всей книге, – из Бертольда Брехта, который, кажется, вполне мог бы согласиться со всем, что написано в «Возвращении…» (но едва ли с буддизмом).

А история про то, как Женя Эпштейн превращается в Джеффри Эпштейна и как реагирует на это Вселенная, вообще относится к числу классических предостережений: нельзя заигрывать со Злом. Нельзя ему прислуживать ни в чем, образно выражаясь, даже тапочки приносить – иначе живо станешь его слугой, а потом и им самим.

Как всегда у Пелевина, здесь множество саркастических и точных афоризмов. Вот взятый почти наугад: «Он вовсе не хочет сказать, что Нобелевский комитет принимает свои решения под влиянием западных спецслужб. Он хочет сказать, что этот комитет сам является одной из них».

Умопомрачительно смешна вторая часть книги (конечно, «Возвращение…» это никакой не сборник в классическом понимании, а единый текстовой организм). К покойному социологу Абрахаму (Аврааму, по Пелевину) Маслоу является (также на правах мертвеца) легендарный грабитель египетских пирамид, чтобы ограбить его пирамиду, молва о которой достигла богов. Да-да, он собрался грабить ту самую знаменитую «пирамиду Маслоу», символическое изображение иерархии ценностей. Ею во всем мире (и у нас в том числе) забивают голову даже несчастным школьникам, а потом и студентам. Хорош комический диалог, в ходе которого древний египтянин пытается понять, каким это образом Маслоу отделяет в своей концепции физиологические от духовных ценностей. Виртуозен эпизод, когда высшее, по Маслоу, достижение, человеческой личности, акт самоактуализации, оказывается тесно связан с презрительным прозвищем «муж ослицы». Грабитель вполне обоснованно заключает с презрением: «Твой тайный предел пуст. Похоже, здесь прошло больше грабителей, чем бродит сегодня туристов в развалинах Гизы. И почти все побывали здесь задолго до того, как ты взялся за строительство. Выходит, великая пирамида Запада – пустышка. Или обманка. Такие на вашем языке называют кенотафами. Видимо, ваш скрытый царь велел тебе построить ее для того, чтобы покоренные им народы не смели даже коситься в его сторону». В общем, после прочтения этой небольшой вещи пирамида Маслоу никогда не станет прежней. 

Еще более умопомрачительна – причем в разных смыслах – финальная пародия на горьковскую «Песню о Соколе» и «Песню о Буревестнике» разом. Беседуют Пингвин (с ударением на «и», как у Горького) и Сокол – а иначе говоря, два представителя отечественного медийного сообщества. Обвиняя друг друга понятно в чем: в глупости, бездействии, провокациях. Узнать себя в этих птичках есть шанс у многих.  Как всегда у Пелевина, смешное и пафосное ходят рука об руку – и слова обладателя «тела жирного», завершающие книгу, в общем, могут быть поняты как ее мораль: «Не мы решаем, где грянет буря, одно мы можем – не делать злого. Мы не изменим устройство мира, но есть дорога к освобожденью. Его природу понять пытаться и устремляться к великой цели, тщету увидев земного тленья, – вот мудрость жизни, безумный сокол». И вот здесь мы сталкиваемся с парадоксом. Говорящий об отрешенности от мира Пелевин слишком пристрастен, слишком полон этим миром. Памфлетист и буддист уживаются в авторе «Возвращения Синей Бороды» не без труда. Отсюда и пресловутая стилистическая неровность текста. А все же: доверить свое кредо нелепому Пингвину – это так по-пелевински…